Как советская система выиграла войну экономически: если бы об этом знали Силуанов и Набиуллина…

Поводом для этой статьи послужил пост экономиста Александр Зиновьева. В принципе, он верно уловил главное отличие советской экономической модели от западаной: в СССР не было посредника. Да, был не слишком эффективный собственник в дице государства, было не слишком строптивое население, вытянувшее на своих плечах все тяготы и невзгоды, за счет чего, произведенный в СССР военный продукт был дешевле, но самое главное — не было посредника, с которым государство и населене вынуждены были делиться.

Любая война оплачивается одним и тем же ресурсом — прибавочным продуктом. Это та часть национального дохода, которая остаётся после того, как общество обеспечило себя самым необходимым: продовольствием, одеждой, ремонтом, текущим содержанием производства. Война означает, что эта часть должна быть изъята из обычного хозяйственного оборота и превращена в танки, снаряды, солдатские пайки и госпитали.

И вот тут возникает главный вопрос — изымать или не изымать. Изъятие происходит при любом строе. Вопрос в другом: кто является законным получателем этого прибавочного продукта в момент его создания и кто получает его в момент, когда стране нужна армия.

Именно здесь расходятся две финансовые вселенные.

В рыночной экономике прибавочный продукт сначала становится частной прибылью. Завод, выполняющий военный заказ, получает деньги из казны и зарабатывает на этом сверхприбыль. Эта прибыль принадлежит акционерам. Она не принадлежит государству — даже если государство является единственным заказчиком и единственным покупателем всей продукции завода.

Казна переводит частной компании деньги за танки, компания превращает их в прибыль. Эту прибыль, напримерв России, собственники в массе своей сразу же норовят вывести из страны, превратив ее в активы, недоступные российскому государству.

Но ведь воюющей сране нужны деньги, а много денег, а где их взять? И вот тут государство выпускает облигации и заимствует эту прибыль обратно — теперь уже под процент, на десятки лет.

Кстати, российские гособлигации, похоже, уже достигли предела возможностей самого государства — их доходность настолько высока, что это становится опасным для бюджета.

Это не случайность и не чья-то злой умысел. Это структурная особенность частной собственности на сркедства производства. Государство в такой системе не является хозяином созданного прибавочного продукта. Оно — посторонний по отношению к нему кредитор.

А как было в СССР?

В советской экономике этой промежуточной стадии не существовало. Этого гнусного захребетника – буржуя. Прибавочный продукт не превращался в частную прибыль, чтобы потом быть частично возвращённым казне через налог и частично заимствованным у владельца. Он сразу учитывался как доход государства.

Главным инструментом этого механизма был налог с оборота.

Современному человеку это название часто мешает понять суть. Слово «налог» вызывает ассоциацию с чем-то, что государство насильственно отнимает у чужого бизнеса. Но в СССР бизнеса в этом смысле не было. Государство владело заводом, оптовой торговлей, розничной торговлей и само устанавливало все три величины: себестоимость, оптовую цену и розничную цену. В общем, собственником всего было государство, а не частники.

Налог с оборота и был разницей между розочной ценой и оптовой ценой. То есть, предприятие, продавало товар по оптовой цене, а это – затраты, плюс нормативная прибыль. Оптовая цена всегда была меньше розничной. А разница между оптовой и розничной ценой оседала не в кармане какого-нибудь мордашова-мельниченки, а изымалась в государственный бюджет, а потом перераспределялась на более важные направления.

Поэтому советские финансовые учебники и определяли налог с оборота не как поборы с населения, а как форму планового изъятия и перераспределения чистого дохода социалистического хозяйства.

Вторым источником были отчисления от прибылей самих предприятий. И здесь тоже нет ничего парадоксального: прибыль государственного завода — это не чужие деньги, которые надо у кого-то отобрать. Это внутренняя категория учёта, показывающая, насколько эффективно предприятие использовало вверенные ему общественные ресурсы.

В совокупности эти два источника давали основную массу доходов союзного бюджета — порядка половины поступлений приходилось только на налог с оборота, а остальное распределялось между отчислениями от прибыли, доходами государственного хозяйства и прочими поступлениями.

Вот где лежит корень всей конструкции. Государству не приходилось ждать, пока частный подрядчик заработает, а потом упрашивать его купить облигации и платить ему бешеные проценты. Оно забирало прибавочный продукт в момент его возникновения, по заранее установленному плану, без посредника, без процентной надбавки.

Именно это позволяет говорить не просто о «дисциплинированном бюджете», а о принципиально ином способе мобилизации ресурсов.

Парадокс: профицит во время войны

Но вот что парадоксально и удивительно, и весьма поучительно для нынешних российских правителей.

В 1944 году, когда боевые действия ещё шли, государственный бюджет СССР был сведён с профицитом!

Да-да, не с дефицитом, как сейчас, а именно с профицитом!

Доходы составили 269 млрд рублей, расходы — 264 млрд. Превышение — 5 млрд рублей. В 1945 году профицит сохранился: 302 млрд доходов против 299 млрд расходов.

Для рыночной экономики это невозможно. Государственный долг США за военные годы вырос с 49 до 259 млрд долларов — в пять раз. Великобритания увеличила долг втрое и к 1945 году требовала внешнего финансирования. В обеих странах дефицит был структурной нормой: прибавочный продукт уходил в частные руки, и государству приходилось занимать его обратно под высокий процент.

Советский бюджет в 1944–1945 годах не был дефицитным потому, что государству не нужно было занимать у самого себя. Налог с оборота и отчисления от прибыли давали основную массу доходов напрямую — без промежуточной стадии частного присвоения. Когда производство восстановилось, а товарооборот вырос, централизованный чистый доход потек в бюджет автоматически, в момент реализации товара.

Профицит был не заслугой «мудрой финансовой политики». Он был прямым следствием того, что государство владело производством и не должно было никому возвращать с процентами то, что и так принадлежало ему по праву собственника.

Почему три процента — это нормально, когда цены стоят

Досих пор специалисты ругаются по поводу обязательных зайсов для населения. Да, во время войны население обязывали поупать облигации государственного займа. Одни говорят – это было принудительное изъятие, другие утверждают, что населению в ситуации товарного дефицита все равно некуда было тратить деньги, поэтому облигации были в какой-то мере инструментом спасения средств пусть и под небольшую процентную ставку.

Разбираемся.

Номинальная процентная ставка всегда состоит из двух частей: вознаграждения за пользование деньгами и компенсации за риск обесценения этих денег. Если цены за год вырастают на двадцать процентов, а государство платит три, кредитор не зарабатывает — он теряет четверть покупной способности своего капитала. Поэтому в условиях инфляции государство вынуждено предлагать высокие ставки. Иначе никто не даст ему в долг добровольно.

В советской системе во время войны этой инфляционной надбавки не требовалось. Государственный розничный ценник оставался твёрдым. Хлеб, ткань, спички, керосин стоили столько же, сколько и вчера. Человек, отдавший государству сто рублей и получивший через несколько лет сто три рубля, получал реально больше товаров, а не ту же корзину, купленную за обесцененные бумаги.

Три процента в такой системе — это не грабёж и не символическая подачка. Это настоящая, положительная реальная доходность.

Более того: советские займы были денежно-выигрышными. Помимо процентного дохода существовала система тиражей, по которым часть облигаций погашалась досрочно с выплатой выигрышей. Для вкладчика это означало дополнительную, иногда существенную отдачу сверх купона.

Но главное крылось в другом.

Государство, которое само владеет производством и само фиксирует цены, само гарантирует покупную способность того рубля, в котором оно обязуется вернуть долг. Это и есть подлинное товарное обеспечение кредита. Не золотой запас в подвале, а полки с хлебом и тканью по твёрдому ценнику. Именно поэтому государство могло занимать дёшево: оно предлагало населению не сомнительную бумажку, а гарантированное право на реальные товары в будущем.

Что произошло в 1947 году — и почему это подтверждает, а не опровергает механизм

Денежная реформа 1947 года — самый важный проверяющий тест для всей этой конструкции. И понимать её нужно очень внимательно, потому что разные формы денежных требований государство обошло по-разному.

Наличные деньги обменивались в соотношении десять к одному. Сто старых рублей становились десятью новыми. Это было жёсткое, открытое обесценение наличной массы — той самой «денежной навески», которая накопилась за военные годы из-за разрыва между денежными доходами населения и количеством товаров в продаже.

Вклады в сберкассах переоценивались ступенчато. Вклады до трёх тысяч рублей обменивались один к одному — то есть мелкий вкладчик не потерял ничего. Вклады от трёх до десяти тысяч — три к двум. Свыше десяти тысяч — два к одному. Государство сознательно проводило границу: сбережения трудового большинства защищались, крупные накопления, в том числе теневые, — изымались.

А государственные займы не переоценивались вообще.

Облигации сохраняли свой номинал и погашались в новых рублях по прежней стоимости. Тот, кто в 1943 году вложил в заём сто рублей, получал обратно сто новых рублей — не десять, не пятьдесят, а сто. Плюс проценты, плюс выигрыши по тиражам.

Это принципиально. Государство, проведя жёсткую чистку наличности, не стало отрекаться от своих долговых обязательств перед собственными гражданами. Оно сохранило их в полном объёме, в новой, твёрдой валюте.

И теперь становится понятным, почему заём был разумным вложением уже в ходе войны. Человек, державший наличные, рисковал при будущей реформе. Человек, державший облигацию государственного займа, не рисковал ничем: его требование к государству было защищено от переоценки и обеспечено твёрдыми ценами.

Именно эта защищённость и позволяла государству платить мало. Не потому, что у населения не было выбора, а потому, что предлагаемый инструмент был объективно надёжнее наличных денег.

Чем это отличалось от западной модели

В США государственный долг за военные годы вырос более чем в пять раз. Основная часть военных расходов покрывалась не текущими налогами, а заимствованиями. Великобритания прошла через сопоставимое по масштабу увеличение долга — более чем втрое — и к 1945 году подошла настолько истощённой, что потребовала внешнего финансирования.

Механика там была иной. Государство платило частным корпорациям за военную продукцию, корпорации накапливали прибыль, а затем та же казна занимала эти накопления под процент. После войны налоговая система победившей страны десятилетиями обслуживала этот долг. Часть национального труда уходила не на развитие, а на выплату вознаграждения тем, кто предоставил государству деньги, заработанные на государственном же заказе.

В СССР этой цепи не было. Не потому, что советское государство было бескорыстным или потому, что оно не занимало. Оно занимало — и занимало много, у десятков миллионов граждан. Но оно занимало у собственного населения, в собственной валюте, под собственную гарантию стабильности цен, и возвращало долг в той же твёрдой валюте.

Разница между этими двумя ситуациями — это разница между государством, которое является хозяином прибавочного продукта, и государством, которое вынуждено его арендовать.

Поэтому советская финансовая система смогла пройти тотальную войну без обращения к частным кредитораам, без передачи им прав на будущие налоговые поступления и без выхода на внешние денежные рынки. Она не «отменила» войну бухгалтерской записью. Она устранила посредника между производством и казной.

Где проходит граница этого преимущества

Здесь важно не скатиться в магическое объяснение. Советская модель не была бесплатной и не была всемогущей.

Твёрдые цены означали, что инфляция не исчезла, а была административно остановлена на уровне государственного ценника. За этим стоял дефицит товаров, карточная система, ограниченный выбор и та самая накопленная денежная масса, которую в 1947 году пришлось изымать через обмен наличных. Население платило войну не только на фронте, но и пустыми полками.

И — что принципиально для сегодняшнего дня — весь этот механизм держался на двух опорах: общественной собственности на средства производства и государственном контроле над ценами. Уберите хотя бы одну — и конструкция разваливается.

Если цены становятся рыночными, три процента перестают быть реальным доходом. Государство вынуждено либо повышать ставку до уровня, компенсирующего инфляцию, либо привязывать долг к иностранной валюте, либо отдавать будущие налоговые поступления тем, кто согласится финансировать дефицит. Именно поэтому современное рыночное государство, рассуждающее о «сбалансированном бюджете», объективно находится в иной ситуации, чем государство, владеющее каждым заводом и каждым магазином в стране.

То есть, рыночная экономика не способна вести тотальную войну, не превращая часть государственного суверенитета в предмет залога перед собственными кредиторами.

Социалистическая система решила эту задачу структурно. Она не искала более хитрую схему заимствования. Она устранила самого посредника, которому пришлось бы платить. Прибавочный продукт создавался на государственном предприятии, учитывался государством как налог с оборота и отчисления от прибыли, направлялся государством на фронт — и возвращался населению в виде победившей страны, а не в виде процентов частному владельцу военного завода.

В этом и состоит подлинное превосходство, которое так раздражает современную финансовую элиту. Не в том, что советский бюджет оказался «в плюсе». А в том, что война была оплачена общественным прибавочным продуктом, а не будущим суверенитетом налогоплательщика.