«Их снесут»: Михаил Хазин ждёт чистки в западных элитах и революцию полевых командиров
Михаил Хазин смотрит на происходящее на Западе без иллюзий, но с холодным любопытством хирурга, который вскрывает давно загноившийся абсцесс. В последние месяцы он всё чаще возвращается к одной гипотезе, которая, если её принять всерьёз, перечёркивает все привычные сценарии политического и экономического будущего Европы и Америки. Речь идёт не о смене кабинета в Белом доме и не о переформатировании Евросоюза. Речь о том, что старая аристократия, та самая, что веками владела землёй и титулами, наконец-то открыла глаза. И то, что она увидела, повергло её в ужас.
Хазин напоминает: всю историю Запада ключевым активом была земля. Именно на земле держались кланы, которые мы по привычке ассоциируем с Ротшильдами, хотя на самом деле это лишь видимая верхушка.
«Эта группа получила свой изначальный капитал за счёт того, что контролировала земли немецких семей», — уточняет он.
Но потом случилась революция, которую Хазин называет «революцией менеджеров». Примерно в шестидесятые-семидесятые годы управленцы, наёмные люди, которые сидели в креслах, но не владели ни акциями, ни вотчиной, вдруг осознали свою силу. Они пришли к хозяевам и сказали: «Что это мы работаем за зарплату? Мы должны работать за долю, и наша доля должна быть выше, потому что всё в наших руках». И хозяева, по наивности или по лени, уступили.
Прошло три поколения. Эти менеджеры — не только в бизнесе, но и в политике, в банках, в международных институтах — окончательно уверовали в собственную исключительность. Они перестали быть слугами и стали считать себя господами. Но вот беда: они завели дело в тупик.
«Они легализовали не весь тот набор знаний и компетенций, который мы наработали за 30 лет», — говорит Хазин. И теперь, когда мир затрещал по швам, выяснилось, что эти блистательные управленцы не умеют главного — кормить людей. Современная финансовая система, которую они выстроили, не позволяет прокормить десятки миллионов граждан, а если люди голодны, они способны на неожиданные поступки. И тут уже не помогут ни полиция, ни армия, потому что армия, которая начинает воевать со своим народом, мгновенно разлагается, а спецслужбы держат в узде только через конкуренцию или перекрёстную поруку.
И вот тогда, по мнению Хазина, старая аристократия — он называет их «рептилоидами», но не в конспирологическом, а в почти биологическом смысле — проснулась. «Они не люди, — поясняет он. — В том смысле, что они много поколений не видели людей. Они видели только себе подобных. Иллюзии для них — абстракция, как для вас муравьи». Они привыкли, что мир управляется институтами, процедурами, демократическими ритуалами. Демократия для них — не ценность, а инструмент легализации власти. Но когда институты начинают рушиться, а финансовая система даёт сбой, они оказываются беспомощными. Потому что у них нет ни одного человека, ни одного, кто был бы способен осмыслить происходящее вне привычной либеральной парадигмы. Все их советники, профессора, эксперты — это та же обслуга, которая куплена, воспитана и выучена по старым лекалам. «Они обнаружили, что времени уже нет, — констатирует Хазин. — У них паника».
Паника эта проявляется странно: внешне всё чинно, но внутри идёт тихая зачистка. Хазин не называет имён, но многозначительно замечает: «У нас там пропадают большие начальники компаний, кто-то в самолёте упал, кто-то подавился корочкой, кто-то по рассеянности перестал дышать, у кого-то рак обнаружился, которого не было, и вдруг бац — возник».
Он добавляет: «Зачистка уже началась. Очень тихо, но началась». Однако вся драма в том, что расстрел провинившихся менеджеров ничего не решает. Хазин проводит убийственную аналогию: «Если у вас в доме сломалась канализация, и дерьмо потекло в дом, вы можете расстрелять главного управляющего, пытать горничных, но они ничего не сделают. Тут нужен человек, который понимает, как это устроено, и способен починить. А его нет. Нет».
И здесь Хазин произносит ключевую фразу: «Наказать нужно, безусловно. Поэтому ждите, зачистки будут». Но он сразу же добавляет с горечью: «А делать-то что?» Выхода он не видит. Ну, точнее, видит, но он катастрофический. Если старые владельцы не смогут найти альтернативу своим наёмным менеджерам, если они не сумеют за пять-десять лет вырастить новую генерацию управленцев, свободных от либерального догматизма, то мир скатится в то, что Хазин называет «экономикой полевых командиров». Он не шутит. Он вспоминает фильм «Свадьба в Малиновке» и называет его документальным — «про картину, которая может быть в Западной Европе через три года». Там всё кончается плясками, но главные организаторы уезжают в телеге, а что дальше? Дальше — локальный лидер, который железной рукой наводит порядок в своей деревне, потому что иначе никак.
Хазин сомневается, что такой лидер найдётся в Европе. «В Германии я вообще таких людей не вижу, — признаётся он. — Там толковые люди не выше майора, а может, даже и того. Идёт отрицательная зачистка: как только обнаруживается, что человек на что-то способен, его немедленно снимают с командной должности». Он рассказывает, как устроен идеологический контроль, например, на BBC: человека не увольняют, но двигают по технической линии, не допуская к содержанию. В итоге есть блестящие маркетологи, выдающиеся звукорежиссёры, но нет содержания. Продавать нечего. Кормить нечем. Экономическая модель отсутствует.
В этом контексте Хазин по-новому интерпретирует недавние заявления Владимира Путина. Он убеждён, что российский президент в своих выступлениях, в частности 9 мая, обращался не к нынешним брюссельским чиновникам и не к банкирам, а именно к старым элитам, к тем, кто ещё помнит, что такое реальная власть, не подкреплённая кредитными пузырями. «Путин намекает, говорит некие вещи, отвечает на вопросы, которые ему были заданы по закрытым каналам, — отмечает Хазин. — Он отвечает открыто, только никто не понимает, что это ответ». Упоминание имени Шрёдера — не случайность. Шрёдер для нынешнего Брюсселя и Лондона — фигура неприемлемая, но Путин назвал его именно для тех, кто тоже понял: с банкирами им не по пути.
Хазин подчёркивает, что нынешние западные политические менеджеры сами знают, что они «на снос». И они отчаянно ищут способ остаться у власти. Один из таких способов — раздуть конфликт с Россией, чтобы сказать своим владельцам: «Коней на приправе не меняют, сейчас не до кадровых перестановок». Но Хазин считает этот расчёт наивным, потому что реальная угроза для элит исходит не от Москвы, а от собственных голодных граждан и от полевых командиров, которые уже вызревают в недрах деградирующей системы. И здесь он делает экскурс в историю, напоминая, что в 1917 году в России профессиональные группы сохранились на 70–80%, офицерский корпус — на 50%, и даже царские генералы продолжали командовать фронтами, просто их имена вымарывали из учебников. Это к вопросу о том, что элиты у нас, вопреки расхожему мнению, не появились вчера. Но сейчас, по его словам, «вот эта шелупонь банковская, как появилась, так и исчезнет».
Финальный аккорд его рассуждений — о том, что старые деньги, владельцы, не могут управлять напрямую. Им нужны институты, а институты рушатся. Они не умеют разговаривать с полевыми командирами, с людьми, которые взяли оружие и накормили свой отряд. «Они не умеют управлять полевыми командирами, — повторяет Хазин. — Они умеют назначать людей в рамках хитрых процедур на устойчивые институты, поэтому им так важна демократия». Но демократия — это всего лишь фасад. Если рухнут финансы, фасад рухнет вместе со зданием. И тогда останется только одно: либо Наполеон, военная диктатура, которая сможет навести порядок ценой крови, либо полная фрагментация, где каждый сам за себя.
Хазин не берётся предсказывать, какой сценарий победит. Он лишь констатирует, что «экономическая модель отсутствует» и «они не знают, что делать». И когда его спрашивают, не стоит ли России опасаться этого хаоса на Западе, он отвечает спокойно: «Я думаю, мы это выдержим». Потому что у нас, пусть и ценой ошибок, сохранился опыт выживания в ситуациях, когда старые институты рассыпаются в прах. И если к его кабинету когда-нибудь придут те самые «рептилоиды» за советом, он скажет им правду: «Вам надо учить детей с нуля, но у вас нет пяти лет. Вы опоздали на двадцать лет».
Вот такая картина мира открывается с высоты его размышлений. Не инструкция, не прогноз в духе «курс доллара упадёт», а горькая и обжигающая уверенность в том, что мир, который мы знали, заканчивается. И на его месте встанет что-то более жёсткое, более архаичное — и, возможно, более честное, чем лицемерные процедуры либеральных управленцев, которые давно уже работают только на себя.
