От «Вставай, страна огромная!» до «Так вам и надо»: анатомия тихого бунта
Есть в русской истории один красивый, почти сказочный сюжет: стоило врагу переступить границу, как крепостной мужик, еще вчера знавший лишь барский кнут, бросался защищать эту самую землю. «Вставай, страна огромная!» — и страна вставала, потому что власть в эти минуты переставала быть аппаратом принуждения и становилась единственным щитом. Но вот незадача: этот безупречный в 1812 и 1941 годах механизм дал осечку там, где его, казалось, и не могло зацепить, — в цифровых мелочах повседневности. Страна, которую власть сегодня спасает то от ящура, отнимая коров, то от тлетворного влияния, отбирая VPN, отвечает на эту заботу с тем же искренним злорадством, с каким встречает новости об аресте чиновничьих вилл на Лазурном Берегу. И в этом народном «так вам и надо», поверьте, куда больше правды о состоянии общественного договора, чем во всех вместе взятых социологических опросах.
Автор: Константин Антонов, доктор социологических наук:
Давайте сразу расставим точки над «i»: сам концепт «общественного договора» всегда вызывал у меня профессиональный скептицизм. По большому счету, это не более чем красивая, наивная романтическая мечта мыслителей эпохи Просвещения, которую впоследствии ловко адаптировали и превратили в удобную идеологическую ширму для легитимации доминирования правящих классов при капитализме.
Однако, чтобы не утопать в дебрях чистой теории и говорить на одном языке с читателем, мы на время одолжим этот термин у классиков. На деле же то, что мы наблюдаем сегодня, гораздо точнее описывается через призму механизмов коммунитарной связности или, если угодно, онтологической солидарности – тех невидимых, но фундаментальных скреп, которые определяют, способно ли общество чувствовать себя единым субъектом или оно распадается на совокупность управляемых объектов.
И вот когда мы прикладываем эту оптику к современной российской действительности – от парадоксальной народной радости по поводу отозванных цифровых сертификатов до массового сочувствия крестьянам, у которых под конвоем изымали скот, – перед нами проступает пугающая картина: эти скрепы не просто натянуты до предела, они уже начали рваться, превращая патерналистскую «заботу» власти в чистый экзистенциальный саботаж со стороны общества.
В нашей исторической памяти прочно зашит этот красивый, почти былинный мотив о сакральном единстве народа и власти в моменты экзистенциальных угроз. «Вставай, страна огромная!» — этот призыв резонировал не только в сорок первом, но и в 1812, и в Смутное время. Крепостные, знавшие тяжесть барского кнута, поднимались на защиту земли, которая их угнетала. Кстати, гитлеровские стратеги полагали, что крестьяне, пострадавшие от коллективизации, станут их союзниками в борьбе с советской властью, и были сильно удивлены возрастающим сопротивлением населения.
Но вот беда: скрипт, который безупречно работал в эпоху наполеоновских войн, дал фатальный сбой в эпоху цифровых сертификатов и глобальной связности. Сегодня мы наблюдаем феномен, который поверхностный наблюдатель легко списал бы на «расщепление сознания» или «пораженческие настроения». На деле же перед нами классический, хрестоматийный кризис моральной экономики, просто декорации сменились с деревенской улицы на экран смартфона.
Чтобы понять глубину этого разлома, давайте вспомним одну довольно показательную историю с принудительным уничтожением скота в российских селах. Власти тогда не утруждали себя объяснением происходящего и выстраиванием прямых коммуникаций с пострадавшими. По их разумению, плебс обязан был слепо подчиниться только на том основании, что «наверху» кому-то виднее, что надо сделать. Поэтому, бюрократия не утруждалась, родив «причину» — борьба «с опасным инфекционным заболеванием». Каким именно? Почему бороться нужно было только таким способом – тотальным уничтожением поголовья? Почему не сработали вакцины? Где лабораторные исследования? На эти вопросы власть даже посчитала своим долгом отвечать.
Казалось бы, логика железная, гоббсовская: жертвуем малым ради спасения целого, и народ должен солидаризироваться с мудрым начальством. Но страна, вместо того чтобы выстроить очередь за одобрительным кивком, вдруг встала на сторону крестьян, у которых под конвоем увозили и убивали их единственных кормилиц.
Почему так вышло? Понимаете, в чем фокус? Для крестьянина корова — это не просто «биомасса» или строка в отчете ветеринарного надзора. Это островок автономии, символ достоинства, тот самый минимум независимости, который отличает хозяина от просителя. И когда государство под высокопарным флагом «заботы» отнимает этот островок, оно совершает не акт спасения, а акт экзистенциального насилия. Оно низводит человека до состояния «голой жизни», которой можно распоряжаться по своему усмотрению, не считаясь с её внутренней ценностью. Санитарные протоколы в этом контексте воспринимаются не как медицина, а как симулякр, прикрывающий банальное уничтожение последних островков свободы.
И вот тут-то и открывается главный парадокс нашего времени. Мы просто перенесли эту классическую деревенскую драму, отражающую вековой уклад, в цифровое пространство, сменив хлев на серверную.
Нам говорят: гордитесь, у нас есть свой национальный мессенджер MAX, не хуже зарубежных аналогов. Но когда Apple его удаляет, Huawei перестает ставить на новые устройства, а американский центр Let’s Encrypt грозится отозвать TLS-сертификат, превращая доступ к сайту в «небезопасный», по стране прокатывается волна тихого, но искреннего злорадства. «Так вам и надо!» — шепчут в очередях и пишут в комментариях.
Для гражданина запрет VPN или навязывание сырого, уязвимого отечественного софта ощущается ровно так же, как изъятие той самой коровы. Это попытка управлять цифровым бытом как скотом, игнорируя тот факт, что интернет стал для многих последним пространством личной свободы, связи с миром и элементарного достоинства. Массовый переход на VPN, о котором с легкой тревогой говорит Наталья Касперская, — это не просто технический обход запрета. Это повседневный, молчаливый бунт, утверждение своей субъектности вопреки попыткам превратить людей в управляемые объекты.
Эта же логика объясняет и нашу странную, почти карнавальную радость от санкций против чиновничьей недвижимости где-нибудь во Франции. Народ аплодирует не внешнему врагу. Народ аплодирует иллюзии справедливости, которую родные институты обеспечить, увы, не в силах. Когда правила игры очевидны для всех, кроме элиты, любая неудача этой элиты воспринимается как торжество высшей, пусть и чужой, справедливости.
А теперь возьмем вишенку на этом социологическом торте — историю с лайками под постом о дне рождения Дмитрия Уткина. Официальная повестка рисует его чуть ли не государственным преступником, вместе со своим командиром Пригожиным, посягнувшим на устои. Но массовое сознание, отравленное ежедневным лицедейством, мгновенно инвертирует смыслы. В глазах обывателя мятежник превращается в архетипического трикстера, в того самого Ивана-дурака или былинного Добрыню, который посмел сказать «нет» неповоротливой и несправедливой машине. Лайк в этом случае — это не политический манифест, а тихий, сублимированный вздох: «Мы видим ваше лицемерие, и мы мысленно на стороне того, кто вам сопротивляется».
К чему ведет этот тихий, повседневный саботаж? К тому, что мы живем в двух параллельных реальностях. В одной, публичной, все кивают, соглашаются и рапортуют об успехах. В другой, скрытой, царит глухой цинизм и виртуозное мастерство обхода любых, даже самых абсурдных запретов.
Опасно ли это? Страшно не то, что люди не выходят на площади с плакатами. Страшно то, что исторический рефлекс «Вставай, страна огромная!» работает только при одном условии: если страна верит, что тот, кто зовет вставать, действительно защитит её мир, а не придет с новыми «санитарными» или «цифровыми» предписаниями, чтобы этот мир окончательно добить. Когда язык «геополитической защиты» перестает переводиться на язык «человеческого достоинства», социальный контракт не просто трещит по швам — он испаряется, оставляя после себя лишь атомизированную толпу, радующуюся падению собственных стен.
Можно бесконечно латать цифровые дыры, блокировать одни сервисы и продвигать другие, но социальная ткань от этого только истончается. Возможно, единственный способ вернуть утраченную магию единства — это перестать относиться к людям как к ресурсу, требующему постоянного «улучшения», контроля и опеки. Ведь даже самый совершенный и грозный Левиафан рано или поздно захлебывается, если забывает, что плавать ему приходится в водах, которые наполняют сами люди. А они, как показывает и история с коровами, и история с мессенджерами, умеют быть удивительно упрямыми, когда речь заходит о простом праве быть собой.
Обсуждение материала в нашем Телеграм-канале. Ссылка на комментарии ЗДЕСЬ
