Рекордный экспорт на фоне падающего стада: почему молочное «благополучие» России держится на уничтожении скота
В январе–августе 2026 года Россия поставила за рубеж более 24 тыс. тонн упакованного молока и сливок — на 11% больше, чем годом ранее. Выручка выросла на 17%, почти до $35 млн, что стало рекордом для первых восьми месяцев. Средняя экспортная цена тонны сложилась около $1458, и именно она, а не тоннаж, обеспечила основной прирост. В рекордном по объёмам 2016 году Россия отправляла на экспорт примерно на 45% больше — около 35 тыс. тонн за сопоставимый период, но зарабатывала меньше $600 за тонну. Индекс продовольственных цен ФАО на молочную продукцию за десять лет вырос примерно на 49%, а выручка с каждой тонны — в 2,4 раза. На первый взгляд, перед нами история успеха: маржинальность растёт, география расширяется, 85% поставок идёт в СНГ и ЕАЭС, но всего экспорт охватывает более 70 стран.
Однако за этим фасадом скрывается процесс, который делает экспортный рекорд не столько достижением, сколько симптомом. В России стремительно сокращается поголовье крупного рогатого скота. По данным Росстата на 1 октября 2026 года, в хозяйствах всех категорий поголовье КРС уменьшилось на 0,66 млн голов по сравнению с аналогичной датой прошлого года, в том числе коров — на 0,3 млн голов.
Сокращение затронуло не только малые формы хозяйствования, но и промышленный сектор. На долю малых форм приходится 80% падения поголовья КРС и 75% коров, но и в сельхозорганизациях процесс идёт полным ходом. За год поголовье КРС в стране снизилось на 3,9%, до 15,86 млн голов, а коров — на 4,1%, до 6,93 млн голов. На конец июня 2026 года в сельхозорганизациях оставалось 16,3 млн голов КРС против 16,9 млн годом ранее.
Данные ФГИС «Хорриот», которые Россельхознадзор предпочитает не афишировать, расходятся с официальной статистикой: по КРС Росстат показывает на 122 тыс. голов больше, чем ведомственная система. Если ориентироваться на данные Россельхознадзора, производство говядины и молока в стране будет ещё меньше, чем следует из официальных сводок.
Наиболее драматичная картина — в Новосибирской области. За первый квартал 2026 года поголовье КРС в регионе сократилось на 12,1%, до 321,8 тыс. голов, в том числе коров — на 14,2%, до 129,3 тыс. голов. Новосибирская область показала наибольшее снижение поголовья КРС в Сибири — как по общему поголовью, так и по поголовью коров. Производство КРС на убой в сельхозорганизациях региона в марте рухнуло на 82,2% к марту прошлого года, а за квартал — на 52,6%. К концу марта в сельхозорганизациях области оставалось 138 тыс. голов КРС — на 13,6% меньше, чем годом ранее. Падение поголовья в регионе за последние двенадцать месяцев составило 47,6 тыс. голов, или 13,3%. Официально это объясняют «слабой экономикой у части хозяйств», снижением закупочных цен на сырое молоко, ростом стоимости топлива и нехваткой кадров, а также противоэпизоотическими мероприятиями. Но за этими формулировками стоит нечто более конкретное.
В Новосибирской области скот не просто сокращался естественным образом — его целенаправленно уничтожали. В хозяйстве «Учхоз Тулинское», входящем в агрохолдинг «МолСиб», изъяли и уничтожили всё поголовье КРС — 2,5 тыс. животных — из-за пастереллёза. В АО «Калиновское» Карасукского района, которое ещё недавно называли одним из лидеров животноводства, забили все 870 голов коров. Хозяйство было ликвидировано, люди остались без работы.
В феврале в том же районе уничтожили полторы тысячи голов скота. Убытки фермеров к весне 2026 года превысили 1,5 млрд рублей, под карантин и ликвидацию попали порядка 100 тыс. голов КРС. Пастереллёз был обнаружен в шести населённых пунктах пяти районов, также зафиксировано свыше 50 очагов бешенства, в регионе введён режим ЧС.
Глава Россельхознадзора Сергей Данкверт назвал ситуацию контролируемой, но признал, что работа региональных властей была недостаточно своевременной и полной, а болезнь «приобрела нестандартную форму, начав мутировать». По его словам, одной из причин вспышки могли стать незаконные перевозки сельхозживотных без ветеринарных сопроводительных документов и большое количество неучтённого скота в личных подсобных хозяйствах.
Он также заявил, что изъятие и уничтожение больных животных — «единственный способ остановить распространение» инфекции, и эти меры «соответствуют международным и российским ветеринарным правилам».
Именно здесь возникает ключевой вопрос о роли ветеринарного контроля. Формально он существует для профилактики эпизоотий. Фактически же в современной России он всё больше превращается в диспетчерский механизм — систему, которая не столько предотвращает болезни, сколько управляет потоками скота, хозяйств и бюджетных средств.
Когда ветеринарные требования становятся инструментом не защиты, а изъятия, они перестают быть профилактикой. Уничтожение 2,5 тыс. голов в одном хозяйстве, 870 голов в другом, полутора тысяч в третьем — это уже не санитарная мера, а механизм, который сносит целые производственные единицы. И этот механизм работает не только в Новосибирской области. С декабря 2025 года, по данным расследования, не менее чем в 11 регионах страны развернулась эпизоотия пастереллёза и бешенства, а за официальными диагнозами скрывается более серьёзная проблема — «неящур», болезнь с классическими признаками ящура, которую ветеринарные органы не признают.
В Хакасии сожжено более 14 тыс. голов КРС, овец и коз, в Иркутской области ликвидировано минимум 6 тыс. голов дойного стада. При этом единственной применявшейся мерой был убой, что прямо противоречит утверждённым Ветеринарным правилам Минсельхоза, которые при заразном узелковом дерматите предписывают вакцинацию здорового поголовья и изоляцию больных, а не умерщвление всего восприимчивого скота в очаге.
Роль Сергея Данкверта и возглавляемого им Россельхознадзора в этой системе требует отдельного анализа. Публично Данкверт объясняет жёсткие меры мутацией вируса и необходимостью не допустить распространения инфекции за пределы региона. Но именно его ведомство отвечает за ветеринарный надзор, и именно в его ведении находится та самая система, которая санкционирует массовые изъятия. Генеральная прокуратура в июне 2026 года направила в Минсельхоз официальный запрос по обращению врача-эпизоотолога Светланы Щепёткиной — вопросы касались эпизоотической ситуации в стране и мероприятий по массовому уничтожению сельхозживотных. Это первый официальный сигнал о том, что происходящее вышло за рамки обычной санитарной практики.
Отдельная линия — требования Европейского союза и их влияние на российский ветеринарный контроль. С 20 января 2025 года Россельхознадзор ввёл запрет на ввоз животноводческой продукции со всей территории ЕС из-за угрозы распространения ящура. Формально это ответ на европейские вспышки. Фактически же выстраивание ветеринарного контроля по лекалам, продиктованным требованиями ЕС и международных организаций, привело к тому, что внутренние правила стали жёстче и жёстче, а инструменты изъятия — масштабнее. Когда ветеринарный контроль ориентирован не на профилактику и лечение, а на соответствие внешним стандартам «благополучия», любая вспышка — настоящая или объявленная — запускает механизм уничтожения. И этот механизм оказывается выгоден тем, кто остаётся на рынке.
Крупные холдинги заинтересованы в сокращении поголовья в малых формах хозяйствования. В 2025 году на хозяйства населения приходилось 36,9% всего поголовья КРС — это серьёзный конкурент для промышленного сектора. Уничтожение скота в деревнях и сёлах расчищает рынок. Кроме того, крупные хозяйства застрахованы от эпизоотий, и при «объявлении» вспышки можно списать часть поголовья и получить страховые выплаты. Россельхознадзор в этой логике получает основания запрашивать средства на «отечественные чудо-вакцины», реактивы и цифровые платформы, а вокруг ликвидации последствий вырастает целая инфраструктура подрядов — дезинфекция, восстановление, компенсации. Бюджетные средства осваиваются, отчётность улучшается, а стадо сокращается.
Рост экспортной выручки на этом фоне выглядит особенно тревожно. Да, цена тонны выросла, да, маржинальность поставок увеличилась. Но если производственная база сжимается — а в Новосибирской области она сжалась на 12–14% за квартал, — то экспортный рекорд неизбежно окажется временным. Глобальный рынок молочной продукции в 2025 году составил $108,1 млрд, и Россия пока занимает на нём менее 1%. Потенциал действительно огромен. Но реализовать его можно только при сохранении и восстановлении поголовья, а не при его уничтожении. То, что происходит сегодня, — это не просто «сокращение стада» и не «локальные эпизоотии». Это целенаправленная реструктуризация отрасли, при которой ветеринарный контроль выполняет функцию диспетчера: он решает, кого оставить, кого изъять и под какие деньги. Пока этот механизм работает, экспортные рекорды будут соседствовать с падающим стадом, а молочное «благополучие» России будет держаться не на надоях, а на уничтожении.
Так что, можно конечно, радоваться росту выручки от молочного экспорта. Но за этими цифрами — пропасть. Идет разрушение и разложение производственной базы, социального уклада сотен тысяч россиян, обескровливание территорий. И все это происходит,словно, само собой, не встречая сопротивления со стороны власти. Отсюда складывается впечатление, что разрушение российского животноводство и российской деревни кому-то очень выгодно и происходит по отработанному плану.
