Апрель 1991 года. Последняя весна, когда СССР еще можно было спасти
Тридцать пять лет назад, в апреле 1991 года, Советский Союз еще существовал. Его флаг развевался над ООН, его паспорта лежали в карманах миллионов людей, его армия оставалась одной из мощнейших в мире. Но это был уже труп, сохраняющий видимые признаки жизни. Страна агонизировала, и апрель стал тем месяцем, когда надежда на спасение окончательно уступила место обреченности.
Чтобы понять масштаб трагедии, нужно помнить не только политические интриги в Кремле, но и то, что последовало за развалом. Россия пережила самый страшный экономический коллапс в мирное время среди всех крупных индустриальных стран за всю историю. Экономика сократилась вдвое. Это падение было глубже, чем после нацистского вторжения в сороковых годах.
Средняя продолжительность жизни российских мужчин рухнула на шесть с половиной лет, опустившись до пятидесяти семи с половиной лет — до уровня середины пятидесятых годов, эпохи позднего Сталина. Двенадцать миллионов человек — такова оценка сверхсмертности в России в девяностые годы. Двенадцать миллионов, которые могли бы жить, если бы не политическое безумие, охватившее верхи.
И все это могло быть остановлено весной 1991 года. Но не было.
17 марта прошел Всесоюзный референдум. Сто сорок восемь с половиной миллионов граждан пришли к урнам. Семьдесят шесть с половиной процентов из них ответили «да» на вопрос о сохранении СССР как обновленной федерации равноправных суверенных республик. Три четверти страны — включая Россию, Украину, Белоруссию, Среднюю Азию — высказались за то, чтобы Союз жил. Это был не сомнительный плебисцит в авторитарной системе, а свободное волеизъявление людей, которые понимали: разрыв связей обернется катастрофой.
Но политики сделали вид, что не услышали. Шесть республик — Прибалтика, Армения, Грузия, Молдавия — референдум бойкотировали, провели свои голосования о независимости и заявили о выходе. Москва не нашла в себе силы ни остановить их силой, ни убедить остаться. А остальные республики, проголосовавшие за Союз, внезапно почувствовали, что центр слаб как никогда.
Именно в апреле Горбачев, вернувшись из поездки в Японию, окончательно отказывается от силовых методов — после кровавых уроков Тбилиси и Вильнюса, где армия применяла оружие против гражданских. Он садится за стол переговоров в подмосковном Ново-Огарево с главами девяти республик, участвовавших в референдуме. Формат назывался «девять плюс один». Но он изначально был обречен.
Потому что стороны говорили на разных языках. Горбачев предлагал тесную федерацию с сильным центром, пусть и обновленную. Ельцин и другие республиканские лидеры настаивали на конфедерации — союзе независимых государств, где центр получает лишь то, что ему снисходительно делегируют. По сути, речь шла уже не о сохранении СССР, а о цивилизованном разводе. И этот развод готовился прямо за столом переговоров, под видом обсуждения «нового союзного договора».
Апрель выдался тяжелым еще и потому, что страна фактически разваливалась на глазах. В начале месяца премьер Павлов объявил о повышении цен, и шахтеры, уже бастовавшие с марта, парализовали угольную промышленность — основу тогдашней энергетики. В те же дни был официально распущен военный блок — Организация Варшавского договора. Советский военный блок, цементировавший влияние Москвы в Восточной Европе, прекратил существование. Это был символический удар, после которого СССР перестали воспринимать как сверхдержаву даже собственные сателлиты. А Грузия в апреле заявила о выходе из Союза вслед за Прибалтикой.
Центр не контролировал ничего. Республики принимали собственные законы, создавали собственные министерства иностранных дел, дублировали союзные структуры. Россия, которой руководил Ельцин, уже имела свою армию, свою внешнюю политику, своего президента — всенародно избранного в июне, то есть обладавшего легитимностью, превосходившей горбачевскую. Возникло классическое двоевластие, только в масштабах гигантской страны, и это двоевластие делало любые реформы невозможными.
Корень проблемы был глубже. В советскую Конституцию изначально заложили мину замедленного действия — право союзных республик на свободный выход из Союза. В двадцатые годы это казалось формальностью, фигурой речи. Никто не верил, что этим правом воспользуются. Но когда центр ослаб, республики взяли этот юридический рычаг в руки и начали ломать государство.
Попытки Горбачева повысить статус автономных республик до союзных — чтобы увеличить число лояльных субъектов федерации и разбавить сепаратистов — натолкнулись на жесткое сопротивление Ельцина. Россия не желала терять свои автономии, свои природные богатства, свою территорию. И принятая еще в июне 1990 года Декларация о суверенитете РСФСР стала тем самым ядерным зарядом, который окончательно подорвал Союз изнутри.
Экономические последствия этого подрыва оказались чудовищными. Советская промышленность десятилетиями строилась как единый комплекс. Украинские детали для российских комбайнов, прибалтийская электроника для оборонных заводов, среднеазиатский хлопок для текстильных фабрик центральной России — все это было связано тысячами нитей.
Разрыв этих нитей в девяностые годы уничтожил целые отрасли. Украина и Прибалтика потеряли авиастроение, автомобилестроение, судостроение, радиоэлектронную промышленность. Россия лишилась оборонки и высокотехнологичных производств, которые десятилетиями создавались в кооперации с другими республиками. Ни одна страна в мире не переживала такого промышленного коллапса в мирное время.
Но самое страшное даже не экономика. Самое страшное — это люди.
Когда в девяностые годы началась «шоковая терапия», реальные доходы населения рухнули на сорок процентов. На момент распада СССР только каждый пятидесятый россиянин жил в нищете. К концу 1998 года — уже почти каждый пятый. Полная занятость, гарантированная советской системой, исчезла. Появилась массовая безработица, которой страна не знала никогда.
Финансирование здравоохранения сократилось на треть, и в Россию вернулись болезни, казалось бы, побежденные еще в середине века — дифтерия, туберкулез, сифилис. Уровень самоубийств и убийств удвоился. Страна, которая победила фашизм и освоила космос, вдруг превратилась в зону социальной катастрофы, где мужчины умирали, не дожив до шестидесяти.
Россию захватили олигархи и бандиты. Гангстерские разборки стали привычным фоном жизни. Иностранные «консультанты» и аферисты, прикрываясь реформами, участвовали в налоговых преступлениях и вывозили из страны миллиарды долларов. Из России в девяностые годы утекло, по разным оценкам, от двухсот до пятисот миллиардов — сумма, сопоставимая с государственным долгом.
А на постсоветском пространстве вспыхнули кровавые конфликты. Карабах, Приднестровье, Южная Осетия, Абхазия, Таджикистан, Чечня — сотни тысяч убитых, миллионы беженцев. Братские народы, десятилетиями жившие в одном государстве, вдруг взялись за оружие.
И ведь была альтернатива.
Даже после провала августовского путча 1991 года, когда ГКЧП попытался силой остановить распад и лишь ускорил его, оставался шанс. В октябре в Кремле большинство союзных республик подписали Экономический договор — соглашение о сохранении единых хозяйственных связей. Его подписали даже руководители Прибалтики, уже объявившие о независимости. Но Ельцин, по свидетельству современников, отбросил этот документ. Когда Григорий Явлинский спросил его о судьбе договора, президент России ответил: «Россия пойдет одна. Мы никого ждать не будем».
Этот момент стал роковым. Вместо сохранения общего рынка, вместо постепенного, эволюционного перехода к новой экономике — прыжок в пропасть с криком «суверенитет!». Прыжок, который обошелся в двенадцать миллионов жизней.
Еще раньше, до августовского путча, существовал иной план: повысить статус двадцати автономных республик до союзных, увеличив число субъектов федерации до тридцати пяти. Татарстан, Башкортостан, Якутия и другие автономии, лояльные центру, могли бы стать противовесом сепаратистским элитам Прибалтики, Украины и Закавказья.
Новая Конституция уже не предусматривала бы права свободного выхода. Этот план был сорван Декларацией о суверенитете РСФСР, которая просто «забрала» автономии обратно в состав России. Но сама его возможность доказывает: шанс сохранить страну был. Не просто сохранить, а реформировать, демократизировать, создать новую, децентрализованную федерацию без уничтожения экономики и массовой гибели людей.
Не получилось. Потому что Горбачев колебался, боялся решительных действий, пытался усидеть на двух стульях — между реформами и сохранением социалистической системы. Потому что Ельцин сознательно пошел на разрушение Союза, видя в нем препятствие для собственной власти. Потому что республиканские лидеры предпочли иллюзию независимости реальным экономическим выгодам.
А народ, который в марте 1991 года сказал «да» обновленному Союзу, народ, который не хотел этого кровавого безумия, — народ просто не спросили. Политики сделали вид, что референдума не было. Они поделили власть, порвали экономику, развязали войны, а расплачивались за это миллионами жизней обычные люди.
Тридцать пять лет назад, в апреле 1991 года, надежда еще теплилась. Переговоры шли, договор обсуждался, можно было повернуть вспять. Но никто не повернул. И мы до сих пор живем с последствиями того выбора, который сделали для нас — и против нас — в те дни.
