Право на «кормление»: как в России сформировалась психология нового сословия
Почему чиновники перестали воровать — и начали «брать свое». Наблюдения над анатомией класса, который больше не боится. Над этим размышляет доктор социологических наук Константин Антонов.
Глава, который обиделся на пять миллионов
Все началось с маленького, почти комического эпизода, в котором, однако, как в капле воды, отразилась вся огромная и пугающая картина. Глава Нижневартовского района ХМАО Борис Саломатин, человек вроде бы не самого высокого полета, в 2021–2022 годах выписал себе премий и компенсаций за работу в выходные на 5 миллионов рублей. Без согласования с думой. Без положенного по регламенту обоснования. Просто взял — и выписал.
Когда прокуратура это обнаружила и предложила добровольно вернуть деньги в бюджет, Саломатин гневно отказался. Не испугался, не попытался откупиться, не сдал коллег, и конечно же, не покаялся. Он начал судиться, хотя понимал, что никаких формальных законных оснований премировать себя самовольно у него не было. Но продолжал безуспешно оспаривать решения во всех возможных инстанциях, и в итоге получил увольнение за «утрату доверия». Пять миллионов. Не пятьдесят. Не пятьсот. Пять. Копейки для нынешних чиновников.
В этой истории есть что-то глубоко показательное, и дело тут вовсе не в жадности. Жадный человек, попавшись, молчит, прячется, торгуется. Саломатин же вел себя как человек оскорбленный. Как феодал, у которого крестьяне вдруг потребовали отчета за оброк. В его картине мира эти пять миллионов были не украденными у бюджета, а законно взятыми — потому что он глава, потому что он «служит», потому что ему положено. Он и правда не понимал, почему от него требуют каких-то юридических обоснований.
Если остановиться на этой точке и внимательно в нее вглядеться, можно нащупать нечто большее, чем просто очередной коррупционный сюжет. Мы наблюдаем не сбой в работе государственного механизма. Мы наблюдаем рождение новой психологии. Психологии класса.
От «берут» к «берут свое»: сдвиг в сознании
Давайте сразу договоримся о терминах, потому что привычное слово «коррупция» уже не описывает реальность. Коррупция — это тайна. Это нарушение общего для всех правила, это риск, это (пусть даже подавленный) стыд. Коррупционер знает, что делает плохо, и боится попасться.
То, что мы видим сегодня в сводках Генпрокуратуры, на коррупцию в классическом смысле уже не похоже. Эти люди не воруют. Они берут. Берут то, что считают своим по праву статуса, по праву «государева служения», по праву принадлежности к определенному кругу. Юридическое обоснование? Зачем оно нужно, если ты и так знаешь, что имеешь право?
Социологически это очень точный возврат к архаичной, но исключительно живучей системе, которую в русской истории называли «кормлением». Кормление — это не взятка. Это когда правитель наделяет своего слугу территорией или должностью, и слуга имеет полное право «кормиться» с этой территории — собирать с нее ренту, пока государь не решит его сменить. Граница между государственным и личным в этой системе стирается полностью. Казна и карман — одно и то же.
Именно эта психология сегодня кристаллизуется в головах российских чиновников. И чтобы понять масштаб явления, нужно посмотреть не на Саломатина, а на тех, кто стоит на несколько ступеней выше.
Миллиард как порог входа в «боярство»
Бывший мэр Ростова-на-Дону Алексей Логвиненко — человек, который, по иронии судьбы, в структурах МВД курировал вопросы противодействия коррупции. Итог его карьеры — требование Генпрокуратуры об изъятии имущества на 1,6 млрд рублей.
Цифры сами по себе впечатляют, но еще сильнее впечатляет бытовая, почти физиологическая наглость «взятия». В трех банковских ячейках — 40 млн рублей, 480 тысяч долларов и 500 тысяч долларов. В доме у отца — наличные в евро, долларах, рублях и даже армянских драмах. Квартира в ЖК «Адмиралъ» на Буденновском — на сожительницу. Нежилые помещения площадью 2,2 тысячи квадратных метров в том же доме — тоже на нее. Audi Q7, GWM Tank 700, Mercedes-Benz V300d 2024–2025 годов выпуска — на номинальных владельцев. Toyota Avalon и BMW X7 — на тещу.
Официальный доход за 18 лет (с 2007 по 2025 год) — 105 миллионов рублей. Реальные активы — в десятки раз больше.
Но поражает не математика. Поражает отсутствие страха. Человек, который знает всю изнанку правоохранительной системы, хранит миллионы долларов в сейфах у отца и покупает свежие Mercedes и GWM Tank на подставных лиц, полагая, что это его спасет. Почему? Потому что у него сформировалось чувство безнаказанности, переходящее в чувство вседозволенности. Он искренне считает, что правила, написанные для обычных граждан, для его класса не работают. Брать меньше одного миллиарда — это, как говорят в кулуарах, «прослыть полным лохом». Миллиард сегодня — это не просто деньги. Это маркер статуса, пропуск в клуб «новых дворян», доказательство своей состоятельности как вассала.
«Страдания за народное благо»: кейс Краснодарского края
Буквально на днях Генпрокуратура потребовала обратить в доход государства имущество первого вице-губернатора Краснодарского края Игоря Галася. «Пострадал» он, по данным надзорного ведомства, на сумму почти в 1 млрд рублей. «Всего-то», как саркастически замечают наблюдатели, — 63 объекта недвижимости на общую сумму 790 млн рублей, плюс 85,75 млн рублей наличными. Имущество оформлено на 13 человек: бывшую и нынешнюю жен, детей, родителей, родителей бывшей супруги.
Но Галась — это лишь одна из фигур в гораздо более масштабной картине. Десять вице-губернаторов Краснодарского края стали фигурантами уголовных дел. Общая сумма «награбленного» командой губернатора Вениамина Кондратьева за десять лет достигла, по разным оценкам, 110 миллиардов рублей. Семеро чиновников попались только за последние полтора года, установив абсолютный антирекорд среди глав российских регионов.
Лидер списка — зам по сельскому хозяйству Андрей Коробка. При обыске в его поместье силовики изъяли 4 млн долларов, 7 млн евро, 30 млн рублей наличными. Общая стоимость активов — 82 млрд рублей. На втором месте — еще один замгубернатора и бывший депутат Госдумы Анатолий Вороновский с активами на 23 млрд. У экс-мэра Сочи Алексея Копайгородского — 2 млрд, более 50 объектов недвижимости, 15 земельных участков, 10 автомобилей, коллекция элитных часов и ювелирных украшений на 110 млн рублей. У бывшего зама по соцполитике Анны Миньковой — активов на 340 млн.
Кстати, Краснодарский краевой суд буквально вчера изменил постановление об избрании меры пресечения в отношении бывшего вице-губернатора Кубани Андрея Коробки. Дальнейшее содержание Коробки под стражей не отвечает требованию необходимости и соразмерности ограничения его права на свободу. Мера пресечения с заключения под стражу изменена на подписку о невыезде, сообщила пресс-служба судов Краснодарского края.
Вот вам и институциализация этого нового класса!
Масштаб явления: что говорит статистика
Чтобы понять, что перед нами не набор частных случаев, а системное явление, нужно посмотреть на сухие цифры. Они красноречивее любых комментариев — и, что особенно важно, они показывают не просто количество, а динамику аппетитов.
По данным Генпрокуратуры РФ, в России ежегодно выявляется от 35 до 45 тысяч коррупционных преступлений. Если в 2023 году было зарегистрировано около 34 тысяч таких деяний, в 2024-м — более 37 тысяч, то в 2025-м эта цифра перевалила за 41 тысячу, а по итогам девяти месяцев 2026-го наметилась тенденция к преодолению планки в 44–45 тысяч. По данным Судебного департамента при Верховном суде, по коррупционным статьям (гл. 30 УК РФ) ежегодно осуждается от 12 до 16 тысяч человек. При этом растет не только количество дел, но и «вес» фигурантов: если в 2023 году по коррупционным преступлениям было осуждено около 4 тысяч представителей власти разного уровня, то в 2025-м — уже более 5,2 тысячи, а в первом полугодии 2026-го доля должностных лиц в общей структуре коррупционной преступности впервые превысила 38%.
Но еще показательнее другая цифра — средний размер ущерба по одному выявленному делу. Если в 2020–2022 годах он колебался в районе 3–5 млн рублей, то к 2025 году подскочил до 11 млн, а по итогам 2026-го, по предварительным оценкам, приближается к 14 млн. То есть «брать» начинают не только чаще, но и крупнее. Миллиардные фигуры Логвиненко, Коробки, Галася — это уже не аномалия, а концентрат общего тренда.
Масштабы ущерба тоже поражают. По оценкам Счетной палаты, только по результатам проверок за 2023–2024 годы ущерб бюджетам всех уровней от коррупционных правонарушений составил свыше 300 млрд рублей. За 2025 год эта цифра выросла до 470 млрд, а по итогам трех кварталов 2026-го ведомство уже оперирует оценкой в 520 млрд — с очевидным выходом на рекордные 600+ млрд по году. Реальная цифра, разумеется, на порядки выше — ведь до правоохранителей доходит лишь малая часть того, что происходит в кабинетах. А та часть, что доходит, все больше похожа не на «отдельные случаи», а на регулярный, поставленный на поток сбор ренты с собственной страны.
Социология фиксирует то же самое. По данным опросов ВЦИОМ и других социологических служб, более 70% россиян считают коррупцию одной из главных проблем страны. Но еще важнее другое: люди перестали удивляться. Миллиарды у вице-губернаторов, ячейки с долларами у отцов, квартиры на сожительницах, мягкие приговоры в отношении коррупционеров, «побеги» их за границу из-под следствия — это уже не новость. Это фон. Это ожидаемое поведение класса, который, как кажется обществу, просто выполняет свою роль.
Анатомия нового сословия
Что же это за изменения в психике? Произошла кристаллизация нового сословия — со своей этикой, своими понятиями о чести, своими внутренними табу и разрешениями. И это уже не психология отдельных «плохих яблок». Это психология класса.
Первое. Утрата границ между государственным и личным. Бюджет, госкомпании, земля, недра — для нового дворянина это не общественное достояние. Это вотчина. Ресурс, который государство выделило ему во временное пользование, но который по факту является его личной кормовой базой. Вебер называл это патримониализмом — строем, при котором власть и собственность слиты воедино, а управление территорией воспринимается как частное дело правителя. Сегодняшний российский чиновник — классический патримониальный тип.
Второе. Отсутствие морального барьера. Они не чувствуют себя преступниками. Преступник боится. Новый дворянин чувствует себя обиженным, когда его пытаются ограничить. Вспомните Саломатина, который до последнего судился за свои 5 миллионов. Вспомните Логвиненко, который прятал деньги у отца. Это бытовое, мещанское отношение к гигантским суммам. Для них это просто «ресурс обеспечения жизненного стандарта», на который они, как они считают, наработали своим «тяжким трудом» на ниве управления.
Третье. Корпоративная солидарность и инстинкт самосохранения класса. Их «плодят» не в биологическом смысле, а в социальном. Система самовоспроизводства закрыта. Попасть в этот класс извне почти невозможно, а оказавшись внутри, человек быстро перенимает правила: бери, прячь, делись с куратором, не высовывайся. Инстинкт «за деньги — да», о котором вы писали, здесь ни при чем. Это циничный, холодный расчет человека, который понял, что закон для него — не препятствие, а просто еще один инструмент.
Четвертое. Игнорирование исторического контекста. Почему они не унимаются во время войны? Почему хапают «ртом и…» на фоне общей мобилизации? Потому что их психология глубоко эгоцентрична и изолирована от реальности страны. Они живут в своем коконе «успешного успеха», где война — это просто фон, а возможность «урвать кусок» на фоне общего отвлечения внимания кажется им не аморальной, а, напротив, крайне разумной и своевременной. Сословие живет по своим часам, и эти часы не синхронизированы ни с историей, ни со страной.
Конец иллюзий
Мы долго пытались лечить эту систему антикоррупционными таблетками — декларациями, запретами на иностранные счета, уроками патриотизма, показательными процессами. Но таблетки не работают, когда у пациента изменилась ДНК.
Перед нами не сбой в работе государственного механизма. Перед нами — успешное, исторически состоявшееся формирование нового привилегированного сословия, которое считает, что имеет эксклюзивное право на «взятие». Они не воруют у государства. Они, по их глубокому внутреннему убеждению, забирают свою долю от того пирога, который они же, по их мнению, и создают.
И пока эта психология «права на кормление» будет доминировать в головах людей в кабинетах с кожаными креслами, никакие суды, никакие требования Генпрокуратуры об изъятии имущества не смогут переломить тренд. Потому что на место изъятого у Галася или Логвиненко придет новый «страдалец за народное благо». И он тоже будет считать, что имеет полное право просто взять.
Ведь он теперь — дворянин. А дворяне без вотчины не живут.
