Почему в России снимают только сказки и глупые мелодрамы
Вопрос о том, почему современный российский кинематограф и телевидение всё чаще сводятся к пересказанным сказкам, фэнтези и предсказуемым «мылодрамам», кажется простым лишь на первый взгляд. На деле это комплексная проблема, уходящая корнями в экономику производства, исторический слом 1990-х, психологию массового зрителя и саму архитектуру культурной индустрии.
Сценарист и писатель Мария Рождественская, чьи сериалы набирали десятки миллионов просмотров, а литературные работы вызывали острую полемику, не обходит острые углы. Она подробно разбирает механизмы, превратившие российский экран в конвейер безопасного контента, объясняет, почему мы проиграли Турции в культурном экспорте, и показывает, как общество само выбирает эскапизм вместо рефлексии.
«Рыба гниёт с головы»: продюсер как главный фильтр
Проблема, по словам Рождественской, начинается не с авторов, а с тех, кто принимает решения и финансирует проекты. «Раньше у писателей ходила поговорка: каждому талантливому писателю нужен талантливый читатель и талантливый издатель. В кино это работает так же: каждому талантливому сценаристу сегодня просто необходим талантливый продюсер», — отмечает она. Однако реальность цеха диктует иное: «Бесполезно показывать глупому, непрофессиональному, неталантливому продюсеру талантливый и умный сценарий. Этот неумный человек в любом случае выберет такое же, соответствующее своему уровню».
Система распределения проектов не стимулирует к риску или экспансии. «Если у продюсера есть амбиции, он будет продавать формат. А если амбиций нет, если он хочет просто освоить бюджет, снять маржу, то, в общем, он её снял и всё, и дальше хоть трава не расти. Система так и устроена, система им помогает», — констатирует сценарист. Государство действительно финансирует кино, но чиновники, распределяющие средства, не заинтересованы в острых, неоднозначных историях. «Хватит, у нас уже был такой период. Было бы странно, если бы чиновники требовали от продюсеров чего-то действительно острого, странного, неоднозначного».
В результате продюсер идёт по проторённой дорожке: «Зачем мне что-то новое, когда можно пойти по проторённой дорожке? Посмотрите, вот это уже имело успех. Почему бы это не переснять? В любом случае уже есть фан-база, которая пойдёт просто потому, что им интересно сравнить. Всегда проще взять что-то старенькое, намоленное, встать в колею и поехать. Умный в гору не пойдёт, умный в гору обойдётся». Ремейки и адаптации становятся не признаком творческого упадка, а рациональной стратегией в системе, где риск наказуем, а гарантированный минимальный успех вознаграждаем.
Общество само выбирает сладкую ложь
Но виноваты ли только производители? Рождественская подчёркивает: аудитория сама формирует этот запрос. «Народ тоже не сильно-то любит заморачиваться. Умные, тонкие, острые истории всегда гораздо менее интересные, чем мелодрама, чем какая-то сказочка, может быть, даже дурацкая, глупая». Социологические исследования лишь фиксируют этот тренд: антиутопии и социальная драма стабильно находятся в конце рейтингов популярности. «Людям не хочется влетать в хандру, людям не хочется читать о том, что всё плохо и, скорее всего, лучше не будет. И я их понимаю, наверное».
В этом выборе кроется глубокая психологическая закономерность. «В советском детстве мне всегда говорили прописную истину: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Так вот это неправда. В любом случае человек, как ни странно, всегда выбирает сладкую ложь. Более того, он даже готов за неё приплачивать. Иначе не были бы вот эти все инфоцыгане в особняках, в лабутенах и в шоколаде», — говорит Рождественская. Кинематограф становится пространством эмоциональной анестезии: зритель хочет видеть, как «простая хозяйка встретила миллионера», а вопросы «откуда он взял деньги?» и «зачем она ему нужна?» выносятся за скобки. «Говорить о том, что бизнес был неудачный, есть сложности, налоговое давление — уже политический вопрос. Куда ни ткни, какие-то этнические конфликты, притеснения — это всё не надо трогать. Давайте лучше посмотрим, как встретили миллионера».
1991 год, компрадорский капитализм и «перекованные» патриоты
На вопрос о том, является ли причиной жанрового кризиса цензура или самоцензура, Рождественская отвечает чётко: это следствие, а не причина. Первопричина кроется в историческом разломе. «В девяносто первом году у нас развалился Советский Союз, и Россия пошла по самому, так скажем, уродливому пути, который называется компрадорский капитализм. Отсюда всё проистекает».
Именно эта среда воспитала феномен мгновенной смены взглядов. В своём романе она описывает бывших «диванных либералов», которые в один момент становятся «диванными патриотами». Что движет такими людьми? «В основном банальная жадность. Люди легковнушаемы, смотрят — повестка идёт либеральная. Они пропитываются и думают: «Мы либералы до мозга костей». Потом говорят: «Слушайте, либералы плохие». Он думает: «Боже, мы коммунисты!» Вот оно чё! Оказывается, либералы-то плохие были, а сейчас мне объяснили».
Она проводит прямую параллель с антиутопией Энтони Бёрджеса, где после смены режима вчерашние носители одной доктрины мгновенно осваивают другую. «Человек слаб, к сожалению, человек порочен. В массе своей он пытается пристроиться. Эволюция учит: выживает самый приспособленный. Сначала коммунисты были, потом стали резко либералами, потом опять стали коммунистами. Куда вектор потянет. Где сытно, вот та идеология в человеке и сильна». Это не моральный упрёк, а аналитическое наблюдение над обществом, где выживание требует идеологической гибкости, а конъюнктура диктует быстрые «перековки».
Мягкая сила и почему мы проиграли Турции
Кинематограф — классический инструмент мягкой силы, но в России эта функция системно игнорируется. «Русская культура, русская цивилизация должна же экспортировать свои смыслы и нарративы. Не заявлениями же министра иностранных дел. Вряд ли кто-то в Турции, Иране или Индии думает: «А ну-ка я почитаю Лаврова». А вот через сериалы, фильмы мы понимаем, как всё обстоит на самом деле, чего хотят, за что боролись», — напоминает Рождественская.
При этом нельзя сказать, что Россия совсем не экспортирует контент. «Есть немало форматов, которые продали за границу. Тот же «Мажор» продали и во Францию, и в Турцию, и в Сербию. Продюсер Цикало в своё время продал формат. Но это исключения. Турки хотят зарабатывать таким образом деньги. Наши продюсеры в массе своей им всего хватает, они и так имеют очень многое от системы». В результате мягкая сила остаётся незадействованной, а культурный экспорт — не государственной стратегией, а редкой инициативой отдельных продюсеров.
Информационное поле: иллюзия независимости и необходимость мыслить
Отдельно Рождественская касается роли блогеров, военкоров и независимых лидеров мнений. В начале 2022 года, когда официальное вещание транслировало «всё хорошо, прекрасная маркиза», зрители бросились искать альтернативу. Но, по мнению сценариста, альтернативное инфополе оказалось не лучше. «Инфоцыгане, срочносборщики, мошенники, хайпожоры, которых ничего не интересует, кроме как подписату наколотить и рекламу потом продавать… я не верю, что это какие-то самостоятельные структуры. Последние полтора года доказали: нет там ничего случайного, нет там ничего неорганизованного. Всё там организовано, битва за бюджет идёт страшная между кланами и прикормленными блогерами из СМИ этих кланов».
Попытки перекрыть доступ к мессенджерам и ограничить дискуссию она считает стратегической ошибкой. «Русский человек вообще не переносит, когда что-то ему запрещают. Это провоцирует шатание. Ограничения всегда ведут к тому, что люди начинают доверять откровенным всепропальщикам и проплаченным структурам. Нужно уметь отделять зёрна от плевел, но для этого нельзя перекрывать доступ к информации». Выход, по её словам, один: «включать самостоятельное мышление, либо жить своим умом и поменьше читать телегу. «Не читайте до обеда советских газет» — да ведь других же нет, вот никаких и не читайте. Бессмысленно искать правду. Нужно просто пытаться анализировать, черпать информацию из многих источников и какую-то картинку у себя в голове скомпоновывать».
Миссия автора и цена горькой правды
Несмотря на диагноз, поставленный индустрии, сама Рождественская не сдаётся. Бросив нефтяной вуз ради сценарного дела, она считает себя «инженером человеческих душ». «Если б мне нужны были только деньги, я бы никогда не ушла из своего нефтяного вуза. Хотелось бы что-то менять в человеке, в социуме. С высоты своих лет я понимаю, что ни хрена у меня не получится. Но пытаться надо всё равно. Я хотя бы попробовал», — цитирует она Макмерфи.
Её роман «Мёртвое солнце» — попытка смоделировать негативный сценарий, чтобы его избежать. «Подобная идея заставляет человека рассмотреть: а что же будет, ежели мы пойдём по такому сценарию? Моделировать и работать на упреждение — правильно. Запретить себе это было бы неправильно. Мы должны моделировать. А что будет, если?». После работы над книгой у неё началась тяжёлая депрессия, но она считает это платой за попытку говорить правду. «Я чувствовала себя не до конца реализованной. Устала писать мелодрамы. Хотелось написать что-то острое, злободневное, вскрыть нарывы, обратить внимание на социальные язвы и язвы в человеческой душе. Это не сюсю-мусю. Это порой даже страшные вещи. Когда я закончила роман, у меня началась депрессия, мощнейшая хандра, из которой я себя еле-еле выдернула».
Ради одного комментария читательницы, предложившей изучать её роман в школах и писать по нему вступительные сочинения, она готова поставить крест на коммерческих успехах: «Один комментарий перевешивает все те 60 млн просмотров моего сериала. Может быть, ради этого только я и написала «Мёртвое солнце». Хотя 60 млн просмотров я возьму завтра, это тоже неплохо».
Тенденции: ничего не изменится
На вопрос о том, какие жанры и сюжеты будут доминировать в ближайшие годы, Рождественская отвечает прямо: «Я боюсь, что в ближайшее время будут сказочки. Ничего острого, ничего злободневного. Какие-то оригинальные либо касплеи? Всегда проще скопировать. Это будут глуповатые фильмы фэнтези с мелодраматическим подтекстом, то, на что ходят девочки двенадцати-пятнадцати лет».
Антиутопии в такой системе обречены оставаться маргинальными, но именно в этой маргинальности — их ценность. «Антиутопии никогда не будут в тренде. Понимающий читатель и зритель всегда меньше того, кто хочет отключиться и забыться. Но каждый волен сам выбирать: делать доброе дело или нет, покормить бездомную кошку или прогнать её. В мире мало света, мало добра, мало любви, к сожалению. Но пока есть те, кто пытается говорить, у культуры остаётся шанс».
Мария Рождественская не предлагает готовых рецептов. Она фиксирует реальность: система заточена на освоение средств, а не на создание смыслов; зритель голосует рублём за иллюзию; идеология стала товаром, а мягкая сила — забытым термином. Но именно в этом осознании, в отказе от «леденцов» и готовности писать в стол ради одного честного комментария, сохраняется тот самый культурный пульс, который не даёт экрану окончательно превратиться в конвейер сладкой лжи.
