Центр Хруничева: убить советскую космонавтику оказалось просто, создать российскую — не получается

В Филевской пойме утвердили застройку территории Центра имени Хруничева: 884 тысячи квадратных метров недвижимости на 57,7 гектарах заводской земли. Под жильё — 577 тысяч метров, под Национальный космический центр — 250 тысяч. Заказчик — Московский фонд реновации, квартиры пойдут по «Московским кварталам», рыночная стоимость — 450–500 миллиардов рублей.

Прочитайте это ещё раз. На месте, где делали «Мир», «Звезду» и «Зарю», построят пять небоскрёбов с подземными паркингами на 3 387 машино-мест. Паркинги, кстати, «приспособят под защитные сооружения гражданской обороны» — об этом отдельно, это отдельный шедевр.

А теперь главный вопрос. Как система, создававшаяся сто лет, оказалась разрушена так легко — и почему восстанавливать её оказывается сложнее, чем ломать? Ярче всего это видно не на бумагах о застройке, а на «Ангаре» — ракете, которая должна была стать ответом «Протону» — детищу Центра имени Хруничева — а стала ответом на вопрос «как выглядит имитация созидания».

«Ангара»: тридцать лет, сотни миллиардов, ноль коммерческих заказчиков

Начнём с того, что обещают взамен. «Ангару» начали разрабатывать как замену «Протону» — и разрабатывали тридцать лет. За это время она стала дороже предшественника и хуже его почти по всем характеристикам. Под неё построили стартовую инфраструктуру в Плесецке — сотни миллиардов бюджетных рублей, — а коммерческие заказчики от неё отказались, выбрав более дешёвые и надёжные решения. Космодром стоит. Ракета оказалась, практически никому не нужной из-за ее характеристик.

Сравните с «Протоном». Его создавали как ответ на задачу: вывести тяжёлый груз, обеспечить космические станции, выйти на мировой рынок. И он это сделал: связка «Протон-М + Бриз-М» до 2012 года обеспечивала до 70 процентов мировых коммерческих пусков. «Ангару» тридцать лет создавали как ответ на вопрос «чем заменить „Протон“» — и за это время устарел сам вопрос, ушёл рынок, а ракета осталась. Это не сравнение двух ракет. Это сравнение двух эпох: одна умела ставить задачу и решать её, другая умеет только переставлять сроки.

И вот здесь две истории сходятся в одной точке — в Филях. «Ангара» не может остаться в Москве, и это подаётся как причина отдать площадку под жильё. Только «Ангара» не может остаться в Москве не потому, что ей тесно, а потому, что её создатели не смогли сделать продукт, ради которого стоило бы сохранять площадку. Утрата стратегии выдаётся за её реализацию.

Переезд производства в Омск называется «существенным снижением себестоимости», а в Москве якобы сохранятся «работы по перспективным направлениям, главным образом, связанным с кислородно-водородной тематикой». В этой фразе нет ни денег, ни людей, ни перечня программ.

Она не проверяема в принципе — её можно произнести при живом производстве и при мёртвом, и звучать она будет одинаково. У эпохи, неспособной созидать, просто нет языка, на котором можно описать, что именно она сохраняет. Ей нечего описать.

План, который всегда выполняется, потому что его сокращают

Механика та же, что и с Ту-214. Сначала обещают много. Потом цифру корректируют. Потом корректируют ещё раз. Потом объявляют «уточнением параметров».

В 2018 году на 140 гектарах обещали научно-производственный кластер, под реновацию отводили 3 гектара, а высотный центр собирались строить на городском пустыре в 7 гектаров без затрат госкорпорации. После протестов работников Центра и жителей Филей Президент потребовал кластер сохранить. Требование выполнили ровно до того момента, когда о нём стало возможным забыть. Теперь на 57,7 гектарах — 884 тысячи метров, из которых жилья больше, чем науки, в два с лишним раза. На проектирование первых очередей уйдёт почти 70 миллиардов. Кто заплатит? Фонд реновации. То есть город. Кто получит? Тот, кто продаст квартиры по «Московским кварталам».

Запомните эту схему: фонд, созданный под расселение аварийного жилья, используется как застройщик коммерческой недвижимости на земле снесенного стратегического предприятия. Мандат подменён — и это не побочный эффект, а суть.

Три фамилии, одна линия, ни одной созданной вещи

Дальше — самое интересное. Решение протаскивали не один год и не одним человеком, а через три смены руководства «Роскосмоса» — и каждый раз находился повод отложить защиту завода и вернуться к планам застройки.

Первый заход — при Дмитрии Рогозине. Тогда территорию Центра готовилась осваивать группа «Киевская площадь» бизнесмена Года Нисанова — одного из крупнейших рантье Москвы, построившего состояние на торговой недвижимости. Параллельно «Ангару» согласовывали к переводу в омский «Полет»: производство уезжает — земля освобождается. Схема дала сбой из-за детали, которую трудно объяснить иначе как конфликтом интересов: сын главы «Роскосмоса» Алексей Рогозин успел поработать генеральным директором ООО «ТПУ Нагатинская» — компании, связанной со сруктурой Нисанова. Когда этим заинтересовались журналисты и силовики, он ушёл. А работники Центра и жители Филей вышли против застройки — и добились вмешательства Путина, который потребовал сохранить научно-производственный кластер. На время всё затихло.

Второй заход — при Юрии Борисове. Слово «оптимизация» на языке этого руководства означало сокращение производственного присутствия в Москве: не «улучшить», а «убрать». Площадку не трогали открыто, но готовили почву.

Третий заход — при Владимире Баканове. При нём пересмотр проекта 2018 года согласовали окончательно: 57,7 гектаров, 884 тысячи метров, жилья вдвое больше, чем науки.
Три фамилии. Одна линия. И ни одной созданной вещи, которую можно поставить рядом с «Миром» или «Зарёй».

Паркинг как укрытие, или модель всей эпохи

Отдельно — про гражданскую оборону, потому что это самый показательный пункт во всём проекте.

В техническом задании на строительство пяти корпусов записано: подземные автостоянки на 3 387 машино-мест необходимо «приспособить под защитное сооружение гражданской обороны „укрытие“». Звучит солидно. На деле за этой формулировкой стоит подмена.

Защитное сооружение — это инженерная система: герметичные двери и тамбуры-шлюзы, чтобы ударная волна и радиоактивная пыль не проникли внутрь; фильтровентиляционная установка, которая очищает воздух и создаёт подпор, не давая заражённому воздуху затечь через щели; автономный источник энергоснабжения, потому что внешняя сеть при чрезвычайной ситуации отключается первой; запасы воды и продовольствия; системы связи.

Паркинг — это бетонный этаж с колоннами, въездом-съездом и воротами. Приспособить его под укрытие можно — но это отдельный проект, отдельные деньги и отдельная экспертиза, а не пункт в техзадании.

И вот вопрос, на который в проекте нет ответа: эти системы заложены в смету или речь идёт о том, чтобы в мирное время использовать паркинг как паркинг, а в случае чего — формально сослаться на строчку в документах? Ответа нет, потому что документация не опубликована. Есть строчка — и есть 3 387 машино-мест, которые продаются как паркинг.

Это и есть модель всей эпохи в одном пункте техзадания: обозначить требование, получить разрешительную документацию и не отвечать на вопрос, выполнено ли оно по существу. Форма соблюдена. Содержания нет. Ровно так же обстоит дело с «преимущественно российскими материалами и оборудованием» — строчка в задании есть, а что именно заменили и как это повлияло на характеристики, никто не проверял. И так же — с «сохранением перспективных направлений» в Москве: формулировка есть, параметров нет.

Единственный вопрос, который имеет значение, — останется ли здесь производство, — в этих пунктах не поднимается вовсе. Потому что ответ на него проектом уже дан: не останется.

Что именно продают

Спор о судьбе площадки обычно сводят к деньгам, и это удобно: если проблема только в деньгах, то и решение простое — продать землю и закрыть долги. Долги действительно есть, и они серьёзные: чистый убыток 2017 года — больше 23 миллиардов рублей; с 2014 года предприятие привлекло кредитов на 65 миллиардов, а платежи по ним доходили до 4,5 миллиарда в год; в 2018-м понадобилась господдержка в 30 миллиардов. После акционирования у предприятия появилась и юридическая возможность продавать землю — обсуждали около ста гектаров. То есть финансовый мотив не выдуман: он реальный и объясняет, почему решение продавить пытались трижды.

Но признать мотив — не значит признать решение. Долг можно закрыть двумя способами: продав актив или сохранив его и заставив работать. Первый способ даёт деньги один раз, второй — рабочие места, налоги и продукт на десятилетия. Выбор между ними зависит от того, что именно считать активом. И вот здесь начинается главное.

Если актив — это корпуса и станки, то их действительно можно перевезти и даже продать по частям: станок стоит столько-то, корпус — столько-то, в балансе всё сходится. Но завод имени Хруничева состоит не из станков. Он состоит из связей, которые в балансе не отражаются: конструкторские бюро, находящиеся в двадцати минутах езды и участвующие в одних и тех же проектах; инженерная школа, которая держится не на документах, а на людях, знающих друг друга по именам и передающих опыт из рук в руки; способность собрать модуль для МКС в цехе, куда человек пришёл работать потому, что здесь работал его отец. Ни одну из этих вещей нельзя погрузить в вагон и отправить в Омск. Их можно только потерять.

Отсюда следует вывод, который и объясняет всю историю. Если у актива нет балансовой стоимости, у него нет и защиты: его нельзя заложить, нельзя оценить, нельзя включить в отчётность как ценность. В бухгалтерской логике сегодняшних правителей его просто не существует. А то, чего не существует в отчётности, всегда проще продать, чем сохранить, — потому что при продаже в отчёте появляются деньги, а при сохранении не появляется ничего. Именно поэтому решение выглядит не как ошибка, а как закономерность: государство, которое умеет измерять только деньги, физически не видит того, что продаёт, — и потому не может этому помешать.

Чтобы понять, что именно продают в Филях, нужно посмотреть не на балансовую стоимость площадки, а на то, что на ней происходило сто лет. Потому что завод имени Хруничева — это редкий случай, когда предприятие было не исполнителем, а источником: здесь не просто выпускали машины, здесь формировали школы, из которых эти машины потом выходили.

Началось всё в 1916 году, когда Николай II основал завод под выпуск автомобилей «Руссо-Балт». Через шесть лет, по Рапалльскому договору, здесь наладили выпуск самолётов «Юнкерс» — и это дало не готовые машины, а доступ к технологиям и первый опыт собственной конструкторской работы. Дальше завод стал номером 22 и начал выпускать бомбардировщики: Р-3, ТБ-3, а в 1930-х — серийные АНТ-40, которые прошли войну в Испании. В цехах в это время работал студент МВТУ Сергей Королёв — тот самый, кто потом стал отцом советской космонавтики. Это важная деталь: школа формировалась не в кабинетах, а в цехах, и люди, которые потом определяли отрасль, начинали здесь.

В войну завод давал фронту Ар-2, Пе-2, Ил-4 и Ту-2. А с 1961 года, получив имя Хруничева, перешёл на космос — и вот здесь важно понять масштаб. «Алмаз» и «Салют» заложили основы пилотируемых станций. «Мир» пятнадцать лет был единственным постоянным присутствием человека на орбите. «Звезда», «Заря» и «Наука» — это модули МКС, которые летают до сих пор. «Протон» десятилетиями выводил на орбиту тяжёлые грузы. То есть завод не просто производил — он был точкой, вокруг которой держалась целая отрасль.

Теперь сравните с тем, что создано на этой площадке за последние годы. «Ангара», которую разрабатывали тридцать лет и которая вышла дороже «Протона» и хуже его почти по всем характеристикам, а коммерческие заказчики от неё отказались. Серия аварий «Протона» после 2012 года, включая ту, что транслировалась на весь мир в прямом эфире и подорвала репутацию отрасли на международном рынке. Переезд КБ «Салют» в НКЦ имени Терешковой и остатков производства «Ангары» в Омск.

Сопоставление получается не в пользу нынешних распорядителей. Предшественники оставили после себя станции, модули и школу, которая умела их делать. Нынешние оставят после себя ракету, которую не берут заказчики, и площадку, отданную под жильё. Это не эмоция и не ностальгия — это измеримое соотношение: сто лет созидания против десяти лет имитации. И именно поэтому вопрос «какое право вы имеете разрушать» — не риторический. Люди, не создавшие и пятой части того, что создали их предшественники, распоряжаются судьбой целой отрасли, будущим страны. Право на это не даётся ни должностью, ни концессией.

Либо производство, либо паркинг

У этой истории может быть только два финала. Первый — площадка остаётся производственной: лаборатории, КБ, модернизация, преемственность. Второй — Филевская пойма становится кладбищем российской космонавтики, где на месте «Зари» и «Науки» растут небоскрёбы, а в паркинге, гордо названном укрытием, стоят премиальные автомобили.

Пока всё идёт ко второму. И самое тяжёлое здесь даже не решение чиновников. Самое тяжёлое — что оно пройдёт тихо, потому что обществу тоже нечем это осмыслить: у него нет языка, на котором производство — это ценность, а не «промзона под реновацию». Ностальгия в бухгалтерии не весит ничего. Пока у страны нет языка, на котором «Звезда» и «Заря» — это действующая инфраструктура, а инженерная школа — актив, который нельзя импортировать, такие решения будут проходить. Государство, умеющее считать только деньги, однажды обнаружит, что считать больше нечего: всё, что не имело цены, продано.

Завод Хруничева пережил империю, войну и развал Союза. Он не переживёт балансового подхода — не потому, что его снесут бульдозеры, а потому, что его однажды просто перестанут видеть. И пока единственным «наказанным» остаётся очередной менеджер с завышенными сметами, система будет воспроизводить себя — с новыми отчётами, новыми «уточнениями параметров» и новыми пустыми стапелями.

фото: roscosmos.ru