Российские зритель выбирает «Чебурашку» и «Колобка», а не «Тихий Дон» и кто будет воспитывать гражданина

ВЦИОМ опубликовал данные о зрительских предпочтениях 2026 года. «Чебурашка 2» — 29%, «Холоп 3» и «На деревню дедушке 2» — по 17%, «Невский» и «Склифосовский» — по 16%. Морализаторы привычно охают, мол, как деградировал вкус у народа! Куда мы катимся! Но вздохи и морализаторство не помогут понять, почему так происходит, для этого нужно вооружиться знанием о самой аудитории: почему она «западет» именно на эти образцы, и почему российские творцы не могут ей предложить ничего иного из того, что по-настоящему воспитывает гражданина.

Что мы знаем о зрителе, который делает этот выбор

Фэнтези, сказка — вот что активно потребялет российский зритель, вкусам которого спешать потрафить кинодеятели, зависящие от кассы. Чем больше зрителей отправятся в с трану грез, где беззаботно и весело проведут свое время, тем больше вероятность, что кинопроект хотя бы окупится.

Почему зритель сторонится серьезных тем, почему не предъявляет киноиндустрии спрос на серьезное, гражданственное кино? Для ответа на этот вопрос стоит обратиться к результатам социологических наблюдений.

Начнем с данных, которые редко ставят рядом с кинорейтингами. Левада-Центр (иноагент) в сентябре 2025 года спросил: какие чувства вызывает ваша нынешняя жизнь? Тревогу — 20%. Пессимизм — 5%. Еще 21% — «никаких особых чувств». То есть примерно каждый четвертый живет в режиме эмоционального минуса или вакуума.

Эти данные можно интерпреировать двояко: с одной стороны, народ устал и хочет комедий». А с дургой, — это народ, у которого ресурс на переживания при встрече с искусством уже израсходован на что-то другое в повседневной жизни.

Институт социологии РАН в 2025 году опубликовал результаты исследования Маргариты Поздняковой и Виктории Брюно «Социальное поле оккультнно-эзотерических услуг и практик в соверменно России…», в котором они опирались на данные ФОМ: только 49% не верят ни в какие сверхъестественные явления. Остальные верят в сбывающиеся приметы (20%), порчу и сглаз (14%), астрологию (12%).

А по данным ВЦИОМ (2022 год), доля россиян, верящих в возможность предсказания судьбы, составила 28 %, в колдовство — 25 %, в гороскопы — 15 %. При этом около 40 % россиян периодически читают гороскопы, треть хотя бы раз раскладывали карты Таро, а каждый пятый обращался к нумерологу.

Если всех эти людей морализаторы обвинят в интеллектуальной деградации — чему вас в школе учили — они будут неправы. Это не про поголовное «отупели». Это про то, что в условиях неопределенности люди хватаются за простые, понятные, «работающие» схемы. Магия — это когнитивный аналог фастфуда: быстро, дешево, не требует усилий.
Магическое мышление — это особый тип когнитивной установки, при котором человек выстраивает связи между событиями не на основе логики и причинно следственных закономерностей, а через символы и субъективные образы. Для него характерны вера в силу символических действий, высокая эмоциональная вовлечённость, склонность интерпретировать реальность через чувства, а также повышенная чувствительность к неопределённости — часто на фоне тревожности и фрустрации. В социально нестабильных условиях такая форма мышления может усиливаться.

А теперь, взгляните на экран. Что вы там увидели? Ту самую магию, которая не требует от зрителя логики, включенности в мыслительный процесс. Вместо этого — та самая эмоциональная вовлеченность, чувствительность в условиях социальной неопределнности. Все возвращается на круги своя: в один из периодов нстабильности экран «захватили» Чумак и Кашпировский, в нынешнее нестабильное время — «колобки», «чебурашки», да Бабы-Яги.

Социологические исследования показывают, что прервалась длительная тенденция к снижению тревожно депрессивных состояний. Со временем эмоциональный дискомфорт перестал ограничиваться только переживаниями — он стал проявляться и в поведении, и в телесных симптомах. Так, с 2020 года вырос объём продаж алкогольной продукции, а с 2022 года отмечается увеличение потребления антидепрессантов — эти данные косвенно указывают на рост аффективного напряжения в обществе.

«Магико-ритуальные практики подпитывают магическое мышление и закрепляют у клиентов установки на внешний локус контроля – склонность объяснять жизненные трудности действием внешних сил, а не собственными решениями и поступками», — пишут Позднякова и Брюно. А теперь зададимся вопросом: нужен такому зрителю экранный герой, призывающий его своим примером, к поступкам, решительности, говорящий: вставай же, не ленись, иди и что-то сделай, прими решение!?

Теперь про усталость. Той же осенью 2025-го Левада-центр фиксировал: 15% — напряжение, раздражение, страх, тоска. Еще 64% — «нормальное, ровное состояние». Ровное — это не «хорошо». Это «не трогайте меня». В таком состоянии человек не идет в кино за катарсисом. Он идет за тем, чтобы два часа не думать.

Предсказуемость как ценность

Если зритель устал, тревожен и ищет простых схем — что он выберет?
«Склифосовский» и «Невский» дают ему гарантированный хэппи-энд. Врачи спасают. Полицейские ловят. Мир на сорок минут становится управляемым. Это не искусство. Это психотерапевтическая таблетка — и в этом качестве она работает.

«Чебурашка 2» дает узнаваемость и безопасность. Ты знаешь, кто это, ты знаешь, что он милый, ты знаешь, что не будет неожиданностей.

Популярность кино в жанрах фэнтези, а также сказок и небылиц можно рассматривать как форму адаптивно девиантного поведения: погружаясь в вымышленные миры, зритель компенсирует нехватку эмоциональной опоры, которую в текущих условиях не удаётся получить через устоявшиеся социальные и институциональные каналы поддержки. Такой эскапизм не столько разрушает привычные нормы, сколько помогает человеку адаптироваться к напряжённой реальности через временную дистанцию от собственных трудностей.

Актерский корпус полностью соответствует этому запросу. Сергей Бурунов собрал 23% голосов в категории актеров старше 30 лет. Иван Охлобыстин — 17%. Вездесущий Александр Петров — 14%. Эти артисты не создают сложных психологических образов. Они выступают поставщиками конкретных и понятных эмоциональных состояний. Бурунов предлагает безопасную эксцентрику. Охлобыстин транслирует узнаваемый публицистический эпатаж. Петров обеспечивает глянцевый романтизм.

Молодые актеры до 30 лет формируют новый стандарт экранного существования, выяснил ВЦИОМ. Марк Эйдельштейн стал лидером с 15% голосов. Рузиль Минекаев — 13%. Глеб Калюжный — 11%. Молодые актеры выросли в эпоху цифровой культуры и клипового мышления. Их игра отличается поверхностностью и ориентацией на социальные сети. Эйдельштейн привлекает аудиторию романтической уязвимостью и внешней эстетикой. Молодежные кумиры не несут на себе тяжести исторической памяти. Они существуют в вакууме современных городских декораций.
Женские актерские рейтинги демонстрируют аналогичную тенденцию. Согласно результатам ВЦИОМ, Мария Аронова (29%), Любовь Аксенова (17%) и Татьяна Орлова (15%) доминируют в старшей возрастной категории. Молодые актрисы Виталия Корниенко (19%), Ева Смирнова (15%) и Мила Ершова (14%) завоевывают симпатии аудитории. Женские образы в современном кино лишены социального и философского измерения. Экран предлагает либо комедийную стерву, либо романтическую жертву, либо гламурную успешную девушку. Судьба русской женщины, ее роль в сохранении национального кода остаются за кадром.

Зритель голосует не за глубину драматической школы и выбирает надежных проводников в мир иллюзорного благополучия.

Язык изменился — и это не только про кино

Когнитивные настройки современной аудитории претерпели серьезные изменения. Исследования фиксируют: фрагментарность восприятия, ориентация на мгновенную визуальную реакцию, снижение рефлексивной обработки. В коротких форматах работает правило трех секунд: не понял — ушел. Человек с такими когнитивными настройками физически не настроен на четырехчасовое погружение. Не потому что глуп. Потому что нейронные дорожки протоптаны иначе. Так что, не будет современник смотреть подряд четыре серии бондарчуковского «Войны и мира».

Современное кино вынуждено конкурировать за зрительское внимание с бесконечной лентой соцсетей. Поэтому фильмы и сериалы адаптируются к нынешним привычкам аудитории: смотреть быстро, нередко с телефона, урывками между другими делами.

Эпизоды становятся компактнее — их можно осилить в короткой поездке или в перерыв. А обрываются они на самом пике напряжения: вот-вот раскроется тайна, распахивается дверь, звучит ошеломляющая реплика — и экран гаснет. Расчёт простой: подтолкнуть зрителя немедленно включить продолжение. Сами сцены выстраиваются по логике соцсетевого поста — за считанные секунды зацепить взгляд, выдать что-то яркое, чтобы не пролистали.

«Холоп» действует именно так: всё ясно с первых минут, характеры намеренно гиперболизированы, а мораль подаётся в лоб, без недосказанности. Вникать не требуется — зритель мгновенно считывает ситуацию и получает прямой эмоциональный отклик.

«Король и Шут. Навсегда» вообще смонтирован как растянутый клип: сцены чередуются в ритме песни, а история движется через узнаваемые эффектные фрагменты. Ровно так люди привыкли потреблять видео в ленте — и кино говорит на этом же языке.

С «Чебурашкой» схожая механика: успех во многом опирается на то, что героя знают и любят с детства. Зритель идёт не за новизной, а за знакомыми эмоциями, за ощущением уюта. Узнавание срабатывает быстрее, чем погружение в незнакомый сюжет.

Даже такие серьёзные картины, как «Мастер и Маргарита», продвигают по тем же лекалам: в рекламу и соцсети попадают самые яркие фрагменты — танец на балу, сцены с котом Бегемотом, напряжённые диалоги. Из них нарезают короткие ролики и мемы, чтобы зацепить внимание в ленте. В итоге сегодня любой фильм — даже глубокий и сложный — должен уметь существовать и как цельный рассказ, и как набор цепляющих коротких кадров.

Сложное четырехчасовое полотно требует эмоциональной выносливости и концентрации. Истощенный зритель физически не способен выдержать такое напряжение после рабочего дня. Язык кино упрощается не по злой воле создателей. Индустрия реагирует на объективное снижение ресурса аудитории.

А «Тихий Дон» — будет востребован?

Вот здесь нужно быть честным. Нет. Не в массовом прокате. Не сегодня.

Не потому что «Тихий Дон» плохой. И не потому что зритель «непатриотичен» — ВЦИОМ в июне 2026-го фиксировал: 90% гордятся историей России, 41% испытывают гордость при мысли о стране. С патриотизмом все в порядке. Проблема в другом: патриотизм не равен способности выдержать трагедию на экране.

«Тихий Дон» — это четыре часа медленного распада, где нет правых, где герой мечется, где финал не утешает. Это требует эмоциональной выносливости, которой у человека, живущего в режиме «ровное состояние / тревога / никаких чувств», просто нет в запасе. Он не откажется от такого кино из принципа. Он не дойдет до него — потому что после рабочего дня и новостной ленты у него остается ровно столько ресурса, чтобы включить что-то, что не требует отдачи.

Если вы не поняли, то вместо «Тихого Дона» можно поставить любой советский культовый фильм, после просмотра которого зритель мог бы воскликнуть: «Он меня всего перепахал».

Аудитория неоднородна

29% за «Чебурашку» — это не «все». Это меньше трети. Что с остальными 71%? Часть ушла в сериалы, часть — в фестивальное кино, часть — вообще не смотрит российское. Картина сложнее, чем «народ хочет мультик». Пока мы говорим о «зрителе» в единственном числе, мы не видим тех, кто не попал в опрос, не дошел до кассы, не нашел своего.

Молодежная аудитория 18-24 лет демонстрирует иные предпочтения. «Чебурашка 2» получил только 15% в этой группе, по данным ВЦИОМ. Второе и третье места занимают проекты с выраженной романтической и драматической составляющей — «Сводишь с ума» и «Холоп 3» (по 13%). За ними следуют «Коммерсант» (12%) и «Король и Шут. Навсегда» (11%). В сериальном сегменте топ победителей у молодежи полностью меняется: «Вампиры средней полосы» (3 сезон) — 12%, «Молодежка. Новая смена» (2 сезон) — 11%, «Универ. 15 лет спустя» — 8%.

Это говорит о том, что разные возрастные когорты формируют различные запросы. Но общий знаменатель остается прежним: поиск эмоционального комфорта и предсказуемости.

Государство где-то в сторонке

Россия переживает исторически значимый период мобилизации и суверенного развития. Страна решает задачи технологической независимости и геополитического выживания. Экранное пространство полностью игнорирует этот колоссальный исторический сдвиг. Кино не отражает подвиг тружеников оборонно-промышленного комплекса. Искусство молчит о созидательном труде и реальных социальных трансформациях. Государство не формирует новый культурный код. Оно консервирует запрос на иллюзорную безопасность.

Министерство культуры финансирует производство безопасных франшиз и старательно обходит острые социальные проекты. Чиновники распределяют субсидии между узким кругом продюсерских центров, требуя от кино патриотизма и традиционных ценностей. Реальная же практика господдержки поощряет коммерческий эскапизм: безопаснее снять ещё одну часть проверенного бренда, чем искать новые смыслы и рисковать репутацией.

При этом у государства нет госзаказа в подлинном смысле слова. Госзаказ — это когда ведомство понимает, какое кино стране и зрителю нужно, формулирует задачи и отвечает за результат. Здесь же ничего этого нет: есть только раздача денег «своим». Министерство не знает, какой зритель чего ждёт от экрана, не умеет ставить художественные задачи и не имеет механизмов, чтобы вдохнуть жизнь в отрасль, — у него есть лишь бюджет и список получателей, который годами почти не меняется.

Фонд кино отобрал 23 фильма от 10 кинокомпаний, которые получат безвозвратное финансирование. Даже беглый взгляд на список показывает: аппетиты — и возможности — у всех разные. Студия Никиты Михалкова «ТриТэ» чувствует себя на этом банкете жизни абсолютным хозяином: только на «Куликовскую битву» и «Снежную королеву» она получает 800 миллионов рублей безвозвратно.

Это наводит на неуютные мысли. Насколько открытым и прозрачным был конкурс? Кто сидел в Экспертном совете? Кто те счастливчики из 10 кинокомпаний, которые прошли отбор, и — что важнее — кто не прошёл? Где списки остальных заявок? Когда одна-две «карманные» или «статусные» студии забирают львиную долю бюджета, остальные восемь делят крошки, а кто-то не получает вообще ничего, — речь идёт не о честной конкуренции идей, а о междусобойчике. Система превратилась в закрытый клуб, где деньги распределяются не по принципу «кто сделает лучше и актуальнее», а по принципу лояльности, личных связей и умения грамотно «освоить».

Продюсеры панически боятся оригинальных идей. Зачем рисковать, зачем искать новые смыслы, зачем выстраивать новый мир, если можно взять работающий бренд, прикрутить к нему цифру «3» или придумать спин-офф для второстепенного персонажа — и гарантированно получить деньги? Это не кинопроизводство, это конвейер по производству культурного суррогата. «Весельчак У» за 450 миллионов рублей — памятник торжеству маркетинга над здравым смыслом.

В итоге государственная поддержка работает вхолостую: она не создаёт условия для рождения сильного кино, а лишь воспроизводит сложившийся круг получателей и их привычные форматы. Пока у ведомства нет внятного представления о том, какое кино нужно, и нет инструментов, чтобы это кино вырастить, деньги будут уходить на суррогат — а экран так и останется без жизни.

Середины нет

Российский кинематограф утратил содержательный средний слой. Прокат предлагает либо гламурные аттракционы для масс, либо маргинальное авторское кино для узкого круга фестивальных зрителей. Зритель не выбирает легкое кино осознанно — ему просто не предлагают крепких содержательных проектов в массовом сегменте.

Запрос на глубокое осмысление повседневности и актуальных исторических событий существует. Этот запрос остается неартикулированным из-за отсутствия культурной инфраструктуры. Школа не формирует привычку обсуждения сложного кино. Медиа сводят разговор о культуре к потребительским рейтингам. Привычка к глубокому восприятию не возникает стихийно, она требует целенаправленного формирования. У нынешних поколений она и не сформирована ни школой, ни госкультурой.

Можно сколько угодно требовать от Минкульта «финансировать глубокое кино». Но если зритель в зале — уставший, тревожный, с клиповым вниманием и запросом на безопасность — глубокое кино провалится в прокате, независимо от качества. Не потому что оно плохое. Потому что у аудитории нет ресурса на встречу с ним.

Давайте зададим вопрос без лукавства: способен ли спрос на кино возникнуть сам — не по указу и не на субсидийные деньги, а исподволь, как привычка? Теоретически да. Только это вопрос десятилетий и многих бюджетов, а не одного ведомства. И стартовая точка здесь вовсе не Министерство культуры. Всё начинается с идеологии — с внятно прописанного образа того проекта, который реализует Россия. Пока нет ясного ответа на вопросы, кто мы, что за страна у нас и куда мы движемся, культуре и кинематографу не на что опереться: любые усилия останутся косметикой.

Константин АНТОНОВ, доктор социологических наук