Кирилл Назаренко: СССР свернул не туда в 1960-е — и это можно было исправить
Егор Яковлев и профессор Кирилл Назаренко завершили четырёхлетний цикл «История России — главное» 51-м выпуском. Его тема — развал СССР и современный мир. Разговор получился не столько о прошлом, сколько о будущем: о том, почему в 1960-е страна потеряла драйв, как приватизация создала новую буржуазию из старой номенклатуры, был ли распад неизбежен — и почему споры о советском прошлом на самом деле суть споры о том, куда России идти дальше.
Четыре года, пятьдесят лекций и книжный проект
— Друзья мои, долго ли, коротко ли, но цикл «История России — главное» подошёл к концу. Четыре года, — подводит черту Яковлев.
Для Назаренко это признание стало неожиданностью: «Четыре года — это поразительно. Я думал, два или три, и когда я осознал, что это было четыре года… действительно как-то поразительно». Ощущение пройденного пути, говорит он, есть.
Развилка, которую не заметили: 1960-е
Главный тезис Назаренко: поворот не туда случился в шестидесятые — годы, казалось бы, наивысшего развития советской экономики, космических успехов и продвижения советской повестки по всему миру. Как раз тогда распадалась колониальная система, и возникало ощущение, что «мир устроен правильно, мир устроен разумно». Отсюда — идея конвергенции: новое будущее человечества возьмёт всё лучшее от социализма и капитализма и скрестит это в «светлое завтра».
— Советское руководство в шестидесятые годы, на мой взгляд, утратило драйв, утратило большую цель, утратило представление о том, что миссия Советского Союза — это не обогнать Соединённые Штаты по мясу и молоку на душу населения, а изменить мир, — формулирует историк. — И это почувствовало советское население. Даже самое тёплое отношение к Кубе, на мой взгляд, было отражением вот этой потребности в революционной романтике, потребности в революционном пафосе, который был у барбудос, но который явно утрачивал Советский Союз.
Отсюда — нарастание отрицательных проявлений: «Если мы не движемся вперёд, мы неизбежно откатываемся назад. В истории не бывает никакой ситуации, когда можно остановиться, взять паузу». И отсюда же — ощущение советской лжи, которое многие сохранили до сих пор. По мнению Назаренко, оно субъективное, но объяснимое: наметился разрыв между лозунгами и действительностью. Лозунги были правильными, программа партии — тоже, «кроме тезиса, скажем, немножко торопливого о материально-технической базе коммунизма к восьмидесятому году». А в реальности движения не было: те же товарно-денежные отношения, те же зарплаты.
Дефицит, «конвергенция» и кризис элиты
Дефицит, считает Назаренко, был неизбежен, и в его основе — демонстративное потребление. Хлеба, картошки, простых продуктов и простой одежды в стране было достаточно. «Но в том-то и фишка была, что хотелось показать свой статус путём потребления непростых продуктов и непростых предметов одежды». А богатство — это всегда резкое отличие от основной массы, многократное превосходство потребляемых благ.
При социализме богатства быть не может — «ну, при таком развитом социализме». Зато равенство материальных благ воспринимается как равенство в бедности, в нищете. Тем более что капитализм всегда демонстрирует красивую картинку: «белый песок, пальмы, миллионер, окружённый красотками где-то на пляже, только что высадился с личного вертолёта».
— Эта картинка очень привлекательная, это как надежда выиграть в лотерею или в казино. Кому-то получается, но это минимальное количество людей. Но картинка очень красивая. И в этом смысле социализм по картинке объективно проигрывал. Он не мог выиграть у капитализма, потому что при социализме картинка неизбежно была более скромная и казалась более серой.
К восьмидесятым эти тенденции окрепли. Юрий Андропов, будучи председателем КГБ, лучше других понимал некоторые опасности, но «боюсь, что он их понимал тоже не очень глубоко» — в основном видел коррупционную сторону, что естественно для председателя КГБ. Когда он стал генсеком, возникли громкие дела: директор Елисеевского магазина, приписки в хлопковом деле в Средней Азии, подходы к Медунову — большому другу Брежнева, руководившему Краснодарским краем. Но Андроповский период был очень коротким, сменился «явно проходной фигурой» Черненко — и затем Горбачёв оказался во главе страны.
Здесь Назаренко ставит вопрос: насколько позднейшие высказывания Горбачёва и Яковлева, который был главным идеологом, соответствуют действительности? В девяностые они говорили, что сознательно разрушали Советский Союз, что ещё в раннем детстве «поклялись в душе» уничтожить советский строй и всю жизнь шли к этой цели.
— На мой взгляд, это попытка задним числом оправдать и приукрасить свои действия, — говорит историк. — В действительности мы видим довольно печальную картину вырождения советского высшего управленческого слоя. Причём дело было даже не в старости возрастной. Дело было в качестве этих управленцев. Ни Горбачёв, ни Рыжков, ни другие руководители из этой когорты явно не соответствовали тем вызовам, тем задачам, которые перед ними стояли. И события, связанные с ГКЧП, с так называемым путчем августа девяносто первого года, показывают, что эти люди были не способны даже просто бороться за власть. У политика обязательно должен быть базовый рефлекс борьбы за власть.
Почему система не воспроизвела сильных управленцев
— А как же так вышло, что советская система не воспроизвела людей, готовых бороться за власть, более того, не произвела людей, которые обладали бы базовыми навыками управленцев? Почему сработал отрицательный отбор? — спрашивает Яковлев.
— Я бы соврал, если бы сказал, что я твёрдо знаю ответ. Но выскажу ряд соображений, возможно, и неверных, — отвечает Назаренко. — Мне кажется, одним из важнейших факторов была сущность советского общества: граждане, включая управленцев высокого звена, не имели опыта практической жизни в капиталистическом обществе, в условиях классовой борьбы. Они теряли, что называется, зубы, когти и мускулы.
Символ советского строя для историка — советский милиционер, у которого, «как известно, в кобуре был огурец или бутерброд». Может, это и анекдот, но ни газовых баллончиков, ни дубинок, ни наручников на нём не висело, которыми современный полицейский обвешан с ног до головы. Американский полицейский в этом смысле выглядел как какой-то монстр, обвешанный человекоубойными средствами.
— Это хороший символ того, что Энгельс назвал отмиранием, или, корректнее, засыпанием государства. Социалистическое государство постепенно объективно лишается своих силовых функций — они не нужны, они атрофируются, не применяются на практике. Одним из проявлений этого стало то, что советская управленческая элита вполне искренне поверила во всякую конвергенцию, в то, что разумные западные политики готовы к разоружению, к примирению, к совместному строительству светлого будущего.
Потребовалось нашему обществу тридцать лет совершенно другой жизни, чтобы сейчас начать осознавать, в насколько жестоком мире мы живём. И насколько международная политика продолжает оставаться дикими джунглями, где работают только когти, клыки, толстая шкура и другие убийственные приспособления. А всякая доброта и милота вот ни разу не работает.
Ещё один важный момент — уровень «красоты жизни» советских политиков. У Брежнева были казённые дачи, цековские санатории, охотхозяйства, парк государственных машин, подарки шли государству. «То есть действительно оставить детям было нечего, кроме доброго имени». Назаренко вспоминает и афганский эпизод: народ с неудовольствием констатировал, что детей начальников в Афганистане как-то мало, а воюют всё дети рядовых граждан. «Разительный контраст с Великой Отечественной войной», — замечает Яковлев.
Подводя итоги, Назаренко склоняется к мысли, что главной проблемой Советского Союза была огромная скорость изменений, которым подверглось общество.
— Эта скорость была невероятной, и за два поколения изменилось вообще всё в стране. И нельзя было медленнее эти изменения проводить, потому что Вторая мировая война висела. Эти социальные изменения были частью повестки, связанной с индустриализацией, культурной революцией, урбанизацией. И человек просто не успел приспособиться к новым условиям. Он продолжал нести в себе паттерны поведения, которые были вполне уместны в прежних обществах, но мешали в новом.
Приватизация, номенклатура и новая буржуазия
Историк обращает внимание: в перестройку крайне мало людей выступало, отстаивая социалистические идеалы. Сложилось ощущение, что большинство в обществе в конце восьмидесятых действительно захотело хозяина, поверило в капиталистическую мечту — «а ещё и в некие националистические фантомы». В некоторых республиках, в частности в Закавказье, национализм начал возникать довольно массово. «И в целом возникло ощущение, что сложился такой антисоветский консенсус внутри советского общества».
— Я помню моё окружение, окружение нашей семьи. Наша семья была исключением, наверное: у меня оба родители историки, и уже с восьмидесятого года у нас в семье звучали очень большие опасения по поводу того, куда идёт страна и чем всё это кончится. Хотя, конечно, никто не мог предсказать весь объём проблем, которые возникнут. Но в окружении родителей, которое состояло в значительной мере из историков, действительно большинство радостно приветствовало все эти мечты о демократизации, о свободном предпринимательстве, об отказе от руководящей роли КПСС.
Яковлев замечает: большую роль играло то, что все эти процессы проходили под руководством КПСС, при огромном участии советской прессы и телевидения, которому общество привыкло верить. «Это глубоко справедливо», — соглашается Назаренко.
События 1991–1993 годов историк называет контрреволюцией по отношению к революции семнадцатого года. И тут, по его мнению, некоторые ключи даёт модель истории Франции XIX века — «хотя параллели исторические — это опасная игра, очень увлекательная, но очень опасная». Специфика этой контрреволюции: буржуазия сложилась в ходе неё. Её не было перед контрреволюцией — она сложилась в процессе. И основу новой буржуазии составила советская номенклатура.
— Первоначально приватизация — ключевое событие этой экономической контрреволюции — примерно 80% собственности, по оценкам, существующим среди историков, отдала в руки начальников разного уровня: директоров предприятий и министров. Классический пример — Виктор Степанович Черномырдин и Газпром: министр нефтегазовой промышленности СССР положил в карман себе своё министерство, ну или большую часть этого министерства.
Но потом случился передел собственности. В конце девяностых у этих «советских мастодонтов» собственность отжали в подавляющем большинстве — мало кто сохранил её и передал детям, о чём мечтал. К владению пришли более молодые, дерзкие, зубастые люди, «значительно более молодые, кстати говоря, и не имевшие серьёзного советского прошлого».
— Тут можно назвать Ходорковского (признан экстремиистом в РФ) — довольно классический персонаж, интересный не только в рамках кейса передела собственности конца девяностых, но и в контексте процесса, начавшегося в начале двухтысячных, когда государственный аппарат явно выступил на первый план. В девяностые крупная буржуазия вроде бы отыграла первый тайм. Но затем, в начале XXI века, государственный аппарат явно этот матч выиграл и поставил буржуазию под контроль.
— Ну, я отмечу, что Ходорковский всё равно успел вступить в КПСС. Ну, чуть-чуть побыть членом коммунистической партии, — вставляет Яковлев.
— Но он не был частью советской номенклатуры, — уточняет Назаренко. — Такого советского карьерного прошлого у него практически не было. И потом он оказался показательным объектом обучения других олигархов: на его примере было показано, что против государства не надо пытаться бороться, надо наоборот выполнять те команды, которые от него исходят. И в этом смысле современная Россия, безусловно, является капиталистическим государством, но в балансе государства и монополий доминирует государство.
Был ли распад неизбежен
— Главный нерв формируется вокруг следующей проблематики: это был неизбежный распад? Или этого можно было избежать путём грамотного реформирования? Предрешённая катастрофа или катастрофа благодаря какому-то персональному фактору? — формулирует Яковлев.
— На мой взгляд, несмотря на то, что поворот не на ту дорожку случился в шестидесятые, ситуацию в восьмидесятые можно было исправить. Безусловно, это было сложнее, чем исправлять её в семидесятые. Тем не менее это было возможно при наличии сильного лидера. И здесь роль личности в истории, конечно, очень велика. Нашей стране очень повезло, что один за другим у власти оказались два исключительно сильных лидера — Ленин и Сталин. Было бы чудом, если бы подряд пришёл ещё и третий, равный им. Качественный провал в лидере был неизбежен после таких двух громадных фигур. Но если бы сложились немножко по-другому расклады в Политбюро и во главе Советского Союза оказался бы тот же Романов или Машеров, безвременно погибшие, — может быть, это не точно, — или если бы Андропову был отведён больший срок судьбой, то, может быть, они бы и смогли удержать страну.
Ключевое: распад СССР — процесс верхушечный. «Практически нигде большая часть населения ни в одной республике не хотела отделения от Советского Союза». В Грузии или Прибалтике процент выступавших за отделение был несколько больше, в Средней Азии внизу вообще никто не выступал за отделение, в России тем более, на Украине процент «болевших незалежностью» в конце восьмидесятых был крайне низок. Главным двигателем распада была всё та же надежда на приватизацию: было понятно, что если приватизация будет осуществляться во всесоюзном масштабе, самые сладкие куски собственности заберёт высшая московская бюрократия. А если в местечковом масштабе — пусть меньшие кусочки пирога, но они достанутся местным лидерам, авторитетам, проходимцам.
— Местами этот процесс был спущен в регионы. Я с удивлением, прочитав книги Уралова, узнал, что на Украине значительная часть приватизационного процесса была спущена на уровень областей. И областные администрации распределяли собственность между своими людьми. Тогда как в России этот процесс всё-таки в значительной степени контролировался из Москвы. Кстати, здесь прямо сразу получаются разные тренды: централизаторский компонент в России даже в разрезе приватизации был более сильным, чем на Украине, где местнический компонент был сильнее. Это к вопросу о том, что когда тридцать лет прошло, уже можно видеть, чем всё кончилось и какие тренды куда двинулись.
Когда люди голосовали на референдуме в марте 1991 года о сохранении Советского Союза, а потом на Украине — на референдуме, давшем большинство сторонников независимости, они, строго говоря, не очень понимали, за что голосуют. «Не то что в девяносто первом году, но даже в конце девяностых у большинства населения было представление, что граница между Россией и Украиной — это какое-то недоразумение. И что мы на самом деле одна страна, ну, просто какая-то странная чушь творится, почему-то формально разные флаги. Но в целом она одна».
— Тут ещё надо отметить, что распад происходил постепенно, — говорит Яковлев. — По моим воспоминаниям, опять же был ребёнком, но когда СССР заменили на СНГ, было ощущение, что СНГ — это то же самое, что СССР, просто по-другому называли.
— Только ещё лучше, да-да-да, — смеётся Назаренко.
— Я помню Олимпиаду в Альбервилле девяносто второго года, когда выступала команда СНГ единственный раз. Она выступала под олимпийским флагом, но тем не менее это были наши спортсмены, мы за них болели. Никто не воспринимал, что вот это украинец, это белорус, это нет — все воспринимали как своих.
— Сто процентов, — соглашается Назаренко.
Как распад переживали в республиках
Назаренко вспоминает лето 1992 года: он, шестнадцатилетний, оказался в Абхазии, где жила бабушка, близко к фронту грузино-абхазской войны. Попал в эвакуацию с мамой из Сухуми на плавучем госпитале Черноморского флота: порт был оцеплен российскими десантниками, слышались автоматные очереди, он наблюдал, как вертолёт бьёт неуправляемыми ракетами.
— Это мои шестнадцать лет настроило меня на очень серьёзный лад. Для меня, для историка, эти события стали очень важными, потому что я понял: это не игра в бирюльки, это очень серьёзная ситуация, которая, скорее всего, будет ухудшаться.
Но конфликты — молдавский в Приднестровье, грузино-абхазский, грузино-осетинский, даже две чеченские войны — носили относительно локальный характер: в них были втянуты в лучшем случае сотни тысяч человек, но не десятки миллионов. Накал национализма был характерен скорее для окраинных республик, где серьёзную роль играла прослойка, связанная с мелким ремесленничеством, обслуживанием отдыхающих, получастным сельским хозяйством.
— Вспомним Маркса, который говорил, что рынок — это школа национализма для мелкой буржуазии. Собственно, ровно так оно и было. Характерно, что в той же Абхазии и Грузии межнациональные столкновения начинались на рынке, как правило, который оставался не только местом товарного обмена, но и местом общения, такой площадью для народных собраний, как это было в древности и в Средние века.
Потом начало сказываться время: выросло поколение, которое училось по оригинальным учебникам истории в каждой республике, началось внедрение определённых нарративов о своём прошлом, противоречащих и советскому представлению, и современному российскому.
— Сравнение того, как рассказывают о Великой Отечественной войне в учебниках постсоветских государств, очень хорошо рисует их политический курс. Прямо один в один. В Казахстане и Киргизии — наиболее близкое к российской точке зрения. В Узбекистане, Таджикистане — подальше. А в Азербайджане она очень далека от российской, включая два откровенных фейка. Первый: вклад Азербайджана в победу был решающим, потому что это был главный источник нефти. Понятно, что это не так. А второе: Сталин якобы собирался выселить азербайджанцев в Среднюю Азию, но Багиров его уговорил этого не делать. Это вообще какой-то бред. Но на полном серьёзе это транслируется в учебнике.
Показателен и объём глав о войне: в азербайджанском учебнике он занимает наименьшее место, в казахском или киргизском — достаточно солидное, хотя меньше, чем в российском. В казахском и киргизском звучит тезис о геноциде советского народа, пусть и приглушённо, но о военных преступлениях гитлеровцев и ужасах войны рассказывается. И несмотря на то, что Казахстан и Киргизия не были затронуты войной напрямую, там не подвергается сомнению необходимость воевать за Советский Союз. В узбекском и таджикском учебнике всё расплывчато, и там реабилитируются коллаборационисты: прямо говорится, что перешедшие в состав восточных батальонов узбеки и таджики ни в чём не виноваты, они тоже молодцы. А в азербайджанском учебнике всё переворачивается вверх ногами: звучит тема того, что Азербайджан был колонией в Советском Союзе.
— Конечно, поскольку прошло уже больше тридцати лет после девяносто первого года, выросло поколение людей, которые начали учиться по этим учебникам, им уже 40+. Скоро у них появятся внуки, если уже не появились. Это объективный процесс разбегания республик друг от друга. И сейчас я уже не буду воспринимать эти границы между бывшими советскими республиками как что-то странное, недоразумение. Привыкли.
Пропаганда перестройки и роль интеллигенции
Яковлев возвращается к пропагандистской кампании, предшествовавшей распаду. Она была запущена сверху и проходила под контролем Александра Яковлева. Главные СМИ, символом которых стал «Огонёк», обрушили на головы неподготовленного населения бездну фактов о том, как страшно страна жила все предшествующие годы.
— Сначала рассказали о чудовищных событиях в сталинскую эпоху, потом выяснилось, что при Ленине было не лучше. И в результате у населения сформировалось представление, что из этой страны нужно срочно бежать. Но поскольку убежать в США все не могут, нужно просто обрушить этот режим, уничтожить и начать всё сначала. Пусть у нас будет возвращение к каким-то прекрасным временам Российской Империи. Как интересно ваши родители реагировали на эту пропаганду? Потому что сейчас это читаешь — выглядит как какой-то просто бред.
— У нас в семье очень переживали по этому поводу. Я помню, что родителям иногда физически было плохо от того, что они читали, хотя они были достаточно молодые и крепкие люди. И я очень переживал. В школе я ругался с учителями по этому поводу. У меня был один друг, с которым мы сходились полностью в наших взглядах, — мы потом вместе поступили на истфак и продолжаем дружеские отношения до сих пор. Я чувствовал себя просто в осаждённом лагере, буквально партизаном, который окружён какими-то оккупантами. Это, кстати, сказалось, задним числом скажу, неплохо: мой подростковый бунт сразу был канализирован в очень правильное русло, социально правильно направлен. У меня не возникало желания бунтовать по-другому, мне хватало адреналина, связанного с этими событиями,— впосминает Назаренко.
Потом они поступили в 1993 году на исторический факультет — как раз октябрьские события девяносто третьего, второй месяц первого курса.
— Мы были отмороженными: нормальные мальчики поступали на юридические, экономические, в автослесари. А мы на исторические, да ещё добровольно на кафедру истории России. Таких, как мы, тогда называли «красно-коричневые», а сейчас это «вата» называется. Там я попал в дружескую среду, правда, с забавным диапазоном: винегрет из коммунистов и монархистов. Но патриоты все, ультрапатриоты, просто кто красный, кто белый. А либералы были люто ненавидимы. Да ещё во главе факультета стоял Игорь Яковлевич Фроянов, очень своеобразный человек, но крайне антилиберально настроенный. Он даже в какой-то момент баллотировался от КПРФ в Законодательное собрание Петербурга. Это к вопросу об идеологическом компоте, который царил и в КПРФ: Игорь Яковлевич к коммунизму не имел ни малейшего отношения. Но такое было время, девяностые, было ощущение, что всё взболтали и всё смешалось, в том числе идеологические ориентиры.
Почему стала возможной такая очернительная кампания? Назаренко связывает это с проблемами советской интеллигенции, особенно творческой, носившими социально-экономический характер. Интеллигенция, подвязавшаяся в области театрального искусства, кино, творческих профессий, чувствовала себя обделённой: она знала, что на Западе есть режиссёры-миллионеры, зарабатывающие бешеные деньги, а здесь платили нищенскую зарплату — «ну, на уровне чуть повыше, может, чем каких-то профессоров или рабочих высокого разряда». И их пытались контролировать, их критиковали художественные советы.
— Я вот, смотря каждый хороший советский фильм, поднимаю тост за художественный совет, благодаря которому всё это случилось. Потому что на примере того же Эльдара Рязанова чётко видно: пока были художественные советы, он снимал хорошее кино. Как только он был отпущен на свободу, он стал снимать такое, что… «Ключ от спальни» — сравните его последнюю комедию с предыдущими. Земля и небо. И так практически со всеми творческими людьми советского времени. Но в восемьдесят девятом–девяностом они все люто ненавидели советскую власть и считали, что будут жить лучше в новом обществе.
Есть мнение, что гуманитарная интеллигенция даже выиграла от падения Союза: возникла возможность получать западные гранты, продавать идеи за границу, подвязаться в качестве политтехнологов внутри страны. Кое-кто из советских гуманитариев очень сильно поднялся на этой волне. Но была и другая проблема, даже у нетворческой интеллигенции: по мере движения к коммунизму стирается грань между физическим и творческим трудом, между сантехником и академиком, исчезают слуги. И всем надо ехать на картошку, выходить на субботник, потому что никто не выкопает картошку, не уберёт улицы и не будет обслуживать, «как это делали сонмы слуг ещё в XIX веке».
— Это подрывало чувство собственного величия. Я, скажем, великий учёный, а вокруг меня не суетятся десять слуг, которые подают мантию, затачивают карандаш. Приходилось аспирантов использовать в таком амплуа. Это шутка, но бывает такое в научной среде, когда аспиранты носят портфель за шефом и смотрят на него преданными глазами. Особенно люди, занимающиеся феодальным периодом, — их неслучайно называют «феодалы среди историков». Ощущение себя боярином XV века, а своих учеников — холопами этого боярина, у многих коллег присутствует.
— А у коллег, которые занимаются рабовладельческим периодом? — интересуется Яковлев.
— Вы знаете, бывает. Но я с ними близко не сталкивался, поэтому не могу судить. Но русские феодалы — они такие. Нет, ну это шутка, несомненно, я призываю воспринимать это исключительно как шутку, дружеские подколки в семье коллег-историков.
Картинка Запада рисовала советской интеллигенции другое место аналогичных деятелей. Хотя на самом деле речь шла о каких-то особо удачливых представителях: рядовой учитель в американской глубинке занимал гораздо более низкое положение, чем рядовой учитель в советской глубинке. «Но их не видно, потому что капитализм транслирует историю успеха, а не историю неудачи. И возникает ошибка выжившего: когда мы видим Илона Маска, возникает легенда, что каждый мальчик из бедной южноафриканской семьи может стать таким же. А потом оказывается, что когда у него была депрессия в 18 лет, он брал самолёт и летал на нём у папы. Потому что у папы был самолёт».
Назаренко добавляет: мышление инерционно, а память висит на эмоциональном крючке — сначала запоминаем эмоцию, потом навешиваем на неё факт. Отсюда «анекдотическая история»: до сих пор находятся люди, которые яростно обличают привилегии советской номенклатуры, которая «ела в три горла», у неё была убогая деревянная дача и служебный автомобиль, трёхкомнатная квартира.
— Граждане, оглянитесь по сторонам. Тут у людей яхты размером с лайнер и недвижимость по всему миру. Заявят про очередного проворовавшегося чиновника — какие-нибудь 130 машин или 100 объектов недвижимости. Какие привилегии советской номенклатуры! Это чудовищно смешно. Но объяснение простое: человек в советское время этим искренне возмущался, возникла яркая эмоциональная вспышка, на неё навесились воспоминания. А в девяностые резкое расслоение почему-то не вызвало эмоционального отторжения — может, он сам мечтал стать олигархом. И дальше человек живёт уже 35 лет в другом обществе, а продолжает дудеть про привилегии советских олигархов. Это показывает недостаток логического мышления.
То же и с разговорами про дефицит: «Ну сколько можно уже про этот дефицит рассуждать? У нас давным-давно другие социальные проблемы». И это, по мнению историка, говорит о том, что советское прошлое остаётся для нас актуальным — поэтому оно вызывает бесконечные споры и бурление. Под каждым роликом про советский период, замечает он, лайков, дизлайков и комментариев в десять раз больше, чем под роликами о досоветской истории. Потому что, как сказал Артём Драбкин, история — это современная гражданская религия. И когда мы говорим о советском обществе, на самом деле мы обсуждаем перспективы социалистического развития страны сейчас.
— Дискредитация советского прошлого — это основной способ перекрыть социалистическую перспективу для России в будущем. Если кто-то убедит население, что при Советском Союзе был ад, никто не захочет идти в социализм, потому что это такой же ад. А если мы убедим, что это был развивающийся бурный строй, который переживал разного рода проблемы, трудности, трагедии зачастую, но который был устремлён в будущее, — тогда это будущее и станет возможным. Поэтому горячие споры о советском прошлом — это не споры о прошлом, это споры о будущем.
Ельцин: разрушитель и собиратель
Но была и другая сторона у девяностых — геополитический крах. Та гигантская военно-политическая величина, которую представлял Советский Союз, схлопнулась. «А ещё, знаете, удивительно, что у России осталось ядерное оружие», — замечает Назаренко. И тут же оговаривается: при всём его крайне негативном отношении к Ельцину, у того как раз инстинкт борьбы за власть был выражен в очень сильной степени. Он удерживал власть в ситуациях, когда, казалось бы, всё было против него. Выборы девяносто шестого года — яркий пример: весной казалось, что у него вообще нет ни одного шанса. Как сейчас узнают историки, в администрации президента обсуждался вопрос о восстановлении монархии в России, чтобы избежать выборов и сделать Ельцина регентом при Георгии Романове, претендовавшем на престол. Но Ельцин вывернулся.
— До девяносто первого года его бешеная энергия была направлена на разрушение Союза, потому что ему нужен был собственный престол в виде Российской Федерации. Но когда он сел на этот престол, он выступил в роли человека, который смог добиться того, что не только сохранилось ядерное оружие у России, но оно было ещё вывезено в Россию с территории других республик, той же Украины. И Ельцин смог не допустить окончательного распада страны, потому что когда против этого единства выступили и чеченские сепаратисты, и такого же рода настроения были в Татарстане, и в Башкирии, и в Якутии, и в целом ряде других регионов, эти настроения удалось ликвидировать. Первая Чеченская война — попытка сопротивления этому сепаратизму была оказана. И то, что эта попытка была сделана, уже многих остановила: стало понятно, что просто так из России выйти невозможно.
Несбывшийся альянс и иррациональный Запад
Геополитическая катастрофа, по словам Кирилла Назаренко, была довольно радостно встречена теми российскими олигархами, которые сели на нефтяную и газовую трубу. Возникла прекрасная схема: Россия продаёт нефть и газ, олигархи богатеют, живут прекрасно. Возникла даже перспектива — как потом оказалось, ложная — вступления России в НАТО и Европейский Союз. Если бы такая комбинация случилась, мы получили бы мощнейшую экономику мира: представить себе ЕС плюс Россия, плюс Украина и Беларусь — это была бы действительно крупнейшая экономика мира.
Именно поэтому этот альянс и не случился: ни Соединённым Штатам, ни Китаю, который тогда занимал довольно скромное положение, этот гигант не был нужен. Кроме того, внутри самой Европы возникло опасение, что возникнет германо-российское доминирование — особенно после того, как Путин стал президентом, учитывая его хорошие отношения с многими немецкими политиками. Для английских и французских политиков это был нехороший вариант: они оказались бы где-то на периферии руководства Евросоюзом. Не говоря уже о Польше и других миноритариях блока, которые оказались бы просто на дне этой системы. Да и блок обзавёлся бы собственным ядерным оружием в количестве, несопоставимом с символическими арсеналами Франции и Англии.
— Но этот вариант не получился, и получилось, что российская буржуазия, российское руководство, которое с распахнутыми объятиями устремилось в Европу, получило плевок в лицо и никаких распахнутых объятий не встретило. Наоборот — стремление изолироваться, стремление загнать Россию в угол. Начинается расширение НАТО на Восток. Логичным завершением этого процесса было бы включение Белоруссии и Украины в состав блока: мы просто видим, как синяя заливка на карте Европы расширяется и расширяется. Но Беларусь сделала свой выбор в пользу России во многом благодаря Александру Григорьевичу Лукашенко лично. И я склонен считать, что это вообще крупнейшая политическая фигура на просторах СНГ последних тридцати лет. Но это субъективный мой взгляд: история расставит всё на свои места, и через сто лет будет понятно, как мы будем ранжировать политические фигуры.
Украина, по мнению Назаренко, имела шанс стать «второй Белоруссией». С рассудочной точки зрения это было бы для неё благом: Украина встроена в производственные цепочки — на российских фрегатах типа «Адмирал Головко» стояли украинские дизеля, российские космические ракеты имели украинские комплектующие, самолёты Антонов имели прекрасные шансы летать над Россией, а в европейском контексте у них этих шансов нет. Украина получала бы дешёвые энергоносители, как Беларусь, и с точки зрения рядового жителя это было бы благом. Но тут опять сказалась картинка.
И здесь Назаренко делает важное отступление о рациональности в политике. Историки привыкли рассуждать о рациональных основах принятия политических решений — по умолчанию исходят из того, что любое решение рационально. И действительно, серьёзных иррациональных решений мало: ну, тверской князь, убивший московского князя в ставке ордынского хана, совершил явно нерациональный поступок. Но таких поступков относительно мало, потому что во все времена происходил отбор в управленческую элиту людей, которые в целом могли предсказывать свои шаги и будущее: тот, кто плохо это делал, совершал ошибки и погибал на пути к вершинам. Особенно ярко эта тенденция видна в России: и Российская Империя, и Советский Союз, и постсоветская Россия вели очень рациональную внешнюю политику, основанную на долговременных трендах. Но слабостью России всегда было представление о том, что все остальные делают точно так же. И когда противник начинал действовать алогично, иррационально, это могло поставить страну в очень тяжёлое положение.
— Яркий пример — 22 июня сорок первого года. Абсолютно алогичное, я бы сказал, решение Гитлера напасть на Советский Союз. Сейчас мы понимаем, что шансов победить Советский Союз у Гитлера было, прямо скажем, очень мало. Это была игра в рулетку с очень плохими исходными данными. Но советское руководство попало в довольно тяжёлое положение, потому что, оказывается, думали, что мы играем в шахматы. Оказалось, что мы боксируем с нашим оппонентом.
И сейчас, в современном мире, особенно в западном, нарастает доля политиков, которые исходят из иррациональных соображений. В современной Европе этот процесс зашёл достаточно далеко. И у нас, к сожалению, инерция прежнего рационального мышления работает довольно сильно.
Китай, социализм и многополярный мир
Но есть и светлые стороны. Назаренко давно занимал вопрос о социальном строе Китая — ключевой вопрос для будущего человечества в ближайшее время. Если Китай идёт к социализму, значит, социализм в скрытом виде продолжает свой победоносный путь. Если к капитализму — значит, капитализм победил, ничего не осталось, а Северная Корея вообще феодальная страна, и социалистический эксперимент полностью завершён.
— Я исхожу из того, что социалистический путь невозможно остановить. Я верю в формационный подход и считаю, что коммунизм неизбежен, как бы кому-то ни хотелось в это не верить. Современному Китаю повезло. Советский путь к социализму, наверное, всё-таки через сто лет будет признан одним из боковых путей, одним из сложных, искривлённых путей, связанных с преодолением огромных трудностей — военных, военно-политических. Есть одна страна, которая идёт ещё более тяжёлым путём, — это КНДР. Но Китай, видимо, находится ближе к магистральному пути: начиная с семьдесят второго года он смог правильно сыграть в геополитические игры, получил доступ к западным технологиям, ловко ими воспользовался — и при этом сохранил то, что Ленин называл НЭПом всерьёз и надолго. Если бы над Советским Союзом не нависала Вторая мировая война, мы бы имели в двадцатые–семидесятые годы такой же период плавного развития.
Безусловно, современный Китай несёт в себе и социалистический, и капиталистический потенциал, и до конца сказать, что он обязательно двинется по социалистическому пути, нельзя. Но судя по тому, что видно, Коммунистическая партия и её руководство сохраняют контроль над китайским капиталом и миллионерами: хорошо видно, куда они вкладывают капитал и куда его не вывозят. Если сравнить количество атомных реакторов, которые Китай строит у себя и вовне, примерно три четверти он строит внутри, а четверть за границей. А современная Россия — ровно наоборот: три четверти строит за границей и четверть внутри. Если посмотреть на нишу, которую Китай занимает в мировой промышленности, — не только на сделанные в Китае товары, но и на товары, сделанные на станках, сделанных в Китае, — то едва ли не 100% мирового производства так или иначе является китайским.
— Капитализм как завоевал господство? В 1815 году показалось, что капитализм закончился: победил феодализм, победили легитимные монархии, Французская революция была перечёркнута жирным крестом. А проходит сорок лет — и капитализм охватывает всю Европу, а потом и всю планету, причём даже в странах, в которых никакой буржуазной революции не происходит. В России в 1861 году не случилась буржуазная революция — случились реформы, которые поставили её на капиталистический путь. В скандинавских странах никакой революции не произошло — они плавно перешли на путь капитализма. В Германии революция была подавлена с сорок восьмого года, а Германия стала не только капиталистической, но образцовой капиталистической страной. И более того, капитализм начал чем отличаться от феодализма? Он производил больше товаров и более дешёвых товаров. Соответственно, социализм по логике должен производить больше товаров и более дешёвых товаров. У Советского Союза это не получилось в силу определённых обстоятельств, а у Китая, похоже, это получается.
Подводя итоги, Назаренко говорит, что исключительно счастлив: во-первых, он российский историк по происхождению и историк России по специализации. Потому что Россия — удивительная страна, которая возникла и достигла уровня цивилизации в самом неблагоприятном углу Евразии, где, по идее, вообще не должно было возникнуть великой державы, — а она тысячу лет прогрессивно развивалась.
Особенность нашей истории в том, что у нас было очень мало «сказок про белого бычка», кольцеобразных движений, которыми богата китайская история, когда несколько династий можно перепутать между собой. У нас в основном прослеживается тренд вверх, с провалами, но направленный вверх. И есть надежда, что мы не находимся в точке перелома, когда история пошла вниз, — что это временный провал. Пока высшей точкой и материального, и духовного развития, с точки зрения лидерства в мире, были шестидесятые годы и советский период в целом. Но надежда на то, что в дальнейшем мы достигнем ещё больших высот, сохраняется.
— И вот здесь уже историю придётся творить поколению зумеров. То есть поколение зумеров никуда не уйдёт от этой ответственности. И вам придётся создавать новую культуру, новую науку, новую промышленность, новый облик страны. Ну, а я буду помогать вам советами. И я надеюсь, что наш с Егором Николаевичем цикл кого-то направит на правильное русло. Тут уже какой-то немножко стариковский пошёл дискурс, но я не собираюсь складывать руки и собираюсь дальше…
