Европейский бунт: почему старый континент не хочет умирать тихо

Этот текст не претендует на статус законченной концепции, и жанр его определить непросто. Скорее, это размышление над размышлениями — попытка свести воедино голоса тех, кто уже пробует осмыслить происходящее на европейских улицах. И сразу нужно сделать признание: адекватной методологической рамки для оценки этих событий и для сколько-нибудь надёжных прогнозов у нас сегодня нет.

Причина в том, что нынешний кризис затрагивает не только политические институты и экономические модели — он подрывает основания, на которых держалось само наше понимание общества. Либеральная парадигма, воспитавшая не одно поколение исследователей, превратилась в объект кризиса и потому не может быть нейтральным инструментом.
Марксистская связка «базис — надстройка» пробуксовывает, когда на улицу выходят не за хлебом, а за признанием и уважением. Постмодернистская деконструкция дробит картину до состояния, в котором целое уже не собирается. А реальность движется быстрее, чем теории успевают её догнать. Юрген Хабермас показал: там, где исчезает пространство коммуникативной рациональности, под вопросом оказывается сама возможность осмысленного разговора — в том числе между аналитиком и тем, что он анализирует.

Собирая материал, мы не ставили целью выдать окончательный ответ или построить новую теорию. Задача скромнее: сложить мозаику из голосов разных мыслителей и изданий, предложить коллаж интерпретаций, из которого читатель сам соберёт картину. Не обязательно единственно верную, но достаточно объёмную, чтобы увидеть главное: перед нами не череда протестов, а родовые схватки новой исторической эпохи.

Масштаб: не вспышки, а смена формации

Волна выступлений прокатилась более чем по дюжине стран — от Франции и Бельгии до Туниса, Чили и Косова. Это не локальные всплески недовольства. На наших глазах происходит агония целой цивилизационной модели: кризис либерального капитализма перерастает в слом формации. Это не бунт ради подачек и не реакция на отдельные политические промахи. Корни системного кризиса уходят в экономику, демографию, социологию образования и геополитику. Чтобы понять происходящее, нужно спуститься с уровня политических деклараций на уровень социальной ткани.

Европейские столицы вновь выглядят как декорации к антиутопии: разбитые витрины парижских бутиков, горящие контейнеры в брюссельских предместьях, баррикады в Милане и Риме. У каждой группы свой повод для ярости, но объединяет всех одно — ощущение, что прежний общественный договор расторгнут в одностороннем порядке.

Привычные объяснения — «люди устали от инфляции», «виноваты мигранты», «это происки внешних сил» — скользят по поверхности. Происходящее нельзя свести к реакции на конкретные решения. Мы наблюдаем кризис исторической формации: либерального капитализма, модели развития и социального контракта, которые скрепляли Европу последние шесть десятилетий.

Школа как лаборатория унижения

Взгляд исследователя социальной политики позволяет разглядеть то, что скрыто за фасадом политических драк и полицейских кордонов. Оксана Синявская, заместитель директора Института социальной политики ВШЭ, видит главный парадокс нынешних протестов в том, что они не являются бунтом жаждущих «халявы». На улицы выходят не за добавкой к пособиям и не за щедрыми трансфертами. Выходят потому, что социальный лифт сломан, а само существование человека в координатах современного государства обесценено.

Эпицентром колоссального напряжения оказывается образование. Почему именно школы и университеты? Здесь накладываются несколько критических факторов, дающих взрывоопасную смесь.

Первый: образование перестало быть гарантией выживания. Послевоенные десятилетия европейцам внушали, что диплом — пропуск в достойную жизнь, к высокой зарплате и статусу. Последние годы жестоко опровергают эту установку. Молодёжная безработица и доля тех, кто выпал и из образования, и с рынка труда, бьют рекорды даже в благополучной Западной Европе. Неравенство растёт, а исследования мобильности фиксируют тревожное сужение возможностей для детей из нижних слоёв подняться выше. Лифт не просто замедлился — он встал.

Когда образование из общественного блага превращается в товар для обеспеченных семей, оно перестаёт быть инструментом мобильности и становится механизмом воспроизводства неравенства.

Второй фактор: растущая дифференциация школьного образования. Школы, финансируемые из местных бюджетов, в богатых и бедных районах превратились в два разных мира — от состояния зданий и оснащения классов до качества преподавания и атмосферы. А поскольку школьные условия напрямую определяют шансы поступить в хороший университет и получить качественную профессию, расслоение на выходе даёт жёсткое расслоение жизненных траекторий. Ребёнок из бедного пригорода обречён на худший старт, и декларации о равенстве возможностей этого не меняют.

Третий фактор — самый глубокий и болезненный. Школьное образование обязательно. Это слово редко произносят вслух, но именно оно превращает школу в источник системного напряжения. Подросток из бедного квартала, который хочет работать в семейном кафе, стать социальным работником или водить такси, вынужден годами зубрить объёмы информации, кажущейся ему бесполезной. Потому что так требует государство. Потому что так устроена система.

В переполненных классах периферийных школ он встречает перегруженных и озлобленных учителей, которые сами живут в хроническом стрессе. Для молодых людей, ещё не утративших — в отличие от родителей — веру в свою способность изменить мир, эти унижающие условия становятся весомым аргументом выйти на улицу.

Синявская обращает внимание и на изменившийся статус педагогов. Во многих европейских странах учителя государственных школ, работающие по трудовому договору, имеют статус госслужащих — но второго сорта. Их оплата заметно отстаёт от вознаграждения людей сопоставимой квалификации в других сферах, а набор привилегий уступает тому, что имеют настоящие чиновники. Престиж профессии в странах всеобщего обязательного образования невысок — не сравнить с авторитетом педагога несколько десятилетий назад. Добавьте стагнацию реальных зарплат, сложные условия труда, постоянные конфликты с родителями — и дефицит школьных учителей во Франции и других странах становится объяснимым.

Так сфера образования превращается в наглядную лабораторию, доказывающую важнейший тезис: признание и уважение — не менее значимое измерение неравенства, чем экономические ресурсы. Трудно измеримые чувства унижения и обиды от того, что твои интересы попираются, становятся мощнейшим катализатором социальной напряжённости. На улицы выходят не только из-за пустых кошельков, но и из-за опустошённых душ.

Генезис насилия: от 1968-го к чёрным маскам

Чтобы понять, кто сегодня бросает коктейли Молотова в полицейские кордоны, нужно обратиться к истории. И здесь обнаруживается удивительная преемственность, работающая «наоборот». Главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» Фёдор Лукьянов точно подметил: глобальные волнения конца 1960-х почти одновременно охватили весь мир. Мир куда менее связанный, информационно непрозрачный и расколотый холодной войной всё равно продемонстрировал эффект «синхронного времени», когда схожие события вспыхивали параллельно в разных точках планеты.

Прямые аналогии с сегодняшним днём некорректны, но набор поводов, провоцирующих мировую «бузу», на удивление схож: проблемы образования и равноправия, войны с непонятной целью, раздражение негибкостью политических верхов.

Однако если 1968 год был бунтом против правоконсервативного истеблишмента — бунтом, который в итоге, не сразу, но преуспел и преобразил мир, — то нынешние беспорядки к одному знаменателю не сводятся. Обобщённо можно предположить: они означают конец периода, начавшегося в 1968-м. Либеральная рамка почти шестьдесят лет определяла мировую политику, колеблясь от лево- к праволиберальной, и привела к сегодняшнему состоянию.

«Волнения лицеистов» шестидесятых превращаются в волну погромов и мародёрства, требования равноправия доходят до агрессивного абсурда, либертарианство оборачивается лютой антисоциальностью. Власти озабочены удержанием статус-кво, применяя всё — от манипуляций до подавления. Как и в 1968-м, недовольные не верят в демократические процедуры, но подлинно революционного духа не видно — только выплеск разрушительности.

Чтобы понять механику уличного насилия, нужно спуститься на уровень конкретных институтов. Победившее после 1968 года левое движение Западной Европы — от анархистов до маоистов, включая социалистов, левых зелёных, коммунистов, — повзрослев и войдя в политику, профсоюзы и образование, озаботилось созданием институтов воспроизводства себя любимых.

С университетами, партиями и профсоюзами всё понятно. А вот систему, рассчитанную на старших школьников, часто упускают из виду. Молодёжные центры муниципального, районного и микрорайонного уровня создавались в том числе для поддержания левой и ультралевой среды. Под щедрые инвестиции в такую инфраструктуру эта среда должна была цвести, сдерживая подростков-неонацистов общественной обструкцией и непубличным мордобоем. Помноженное на идеи и практики левой городской молодёжной герильи, известные с начала 1960-х, это привело к расцвету и мутациям «антифы», которая численно и организационно должна была доминировать над неонацистами — что в целом и получилось.

Другой вопрос, что к началу 1980-х «антифа» из-за внутренней идеологической мутации стала «автономной» — распалась на множество мелких самостоятельных и анонимных групп (неонацисты прошли тот же путь с отставанием в десятилетие). Среди них восторжествовала не профсоюзная солидарность социал-демократов, не коммунистическая идеология, не маоизм предшественников и не экодвижения рубежа 1970–1980-х, а анархизм — с ориентацией не на партийную дисциплину, а на насилие как средство индивидуального самовыражения, на «акционизм».

Автономы, порождённые левой инфраструктурой и продолжающие ею пользоваться, во многом вышли из-под контроля системных левых. В борьбе с неонацистами их ещё удаётся направлять в нужную сторону (хотя в Германии за последнее десятилетие масса случаев, когда их «борьба» стала слабо отличима от действий оппонентов — не только по насилию, но и по содержанию). В остальном дело зашло не туда. То здесь, то там возникают группы одетых в чёрное подростков с замотанными лицами, которые вандализируют всё вокруг, подставляя системных левых с их сформулированными требованиями и переговорным пафосом. Их прикрывают «автономы» постарше, внедрившиеся в университеты, общественные организации, социальную и бюрократическую сферу: они готовы оправдать любой погром и прикрыть погромщиков, но не готовы внятно сформулировать позицию и вести переговоры. Потому и системным левым непонятно, что с этим делать. Если главное событие для «левого автонома» — звук разбитой витрины, а не что-то позитивное, что может произойти в результате протеста, и в этом его «революция», то в какое политическое действо это можно превратить?

Но отказаться от источника формирования левых кадров — молодёжных центров, лево-ориентированных профсоюзных и партийных программ — они не могут. Да и это не даст партийный низовой актив, во многом состоящий из бывших и действующих радикалов. То, что мы видим в Берлине, Милане или Франции, — цветочки на этом «антифашистском» тортике, который со стола в ближайшие годы убирать не будут, хотя он давно протух.

Экономический фундамент: долги, рынки и смерть диалога

Экономическую основу кризиса блестяще описал Юрген Хабермас. Когда исчезают пространства проявления коммуникативной рациональности, под угрозой оказывается само существование общества. Старый мир закрывает дверь для дискуссии, оставляя язык силы.

Опираясь на Карла Поланьи, профессор Николя Постель указывает на корень зла: слепую веру в саморегулирование рынка. Поланьи предупреждал, что превращение земли, труда и денег в товары — фикция, ведущая к тоталитаризму. Ни один из этих факторов производства по природе не создан для продажи: земля (биосфера) не производится человеком; труд неотделим от человеческой жизни, которая не предназначена для продажи; создание денег — суверенное полномочие государства, а не обычная коммерция.

Тем не менее сегодня, как и в 1920-е, три рынка — финансовый, трудовой и рынок природных ресурсов — диктуют свои законы, определяя судьбу обществ. Правительство сталкивается с тройным императивом: снижать стоимость рабочей силы, сдерживать цены на бензин и удовлетворять требования финансовых рынков по процентным ставкам. Петля затягивается.

Совокупное давление финансовых, энергетических рынков и рынка труда заставляет всех действовать по модели Homo economicus. Молодые люди — одновременно свидетели и жертвы: с раннего возраста им приходится учиться «продавать себя», искать стажировки, практику, жильё и подработку во время учёбы, постоянно доказывать состоятельность — правильным выбором, высокими оценками, рекомендациями, опытом, умением выгодно себя подать. И всё это в мире, где каждый сигнал напоминает: рассчитывать можно только на себя, потому что у государства и общества нет достаточных ресурсов для поддержки.

Государственные долги Франции (около 120% ВВП), Италии (138%), Великобритании (более 100%) делают прежние методы успокоения масс невозможными. Если в 2018 году Макрон мог «включить печатный станок» и раздать миллиарды «жёлтым жилетам», то сегодня финансовый рынок просто обрушит евро. Пространство для манёвра исчерпано.

У Европы два выхода: либо правые приходят к власти, урезают социалку и проводят реиндустриализацию, болезненной частью которой станет снижение уровня жизни рядового европейца, либо левые вновь делают ставку на печатный станок. Второй путь грозит разгоном инфляции и обесценением накоплений, но проблему не решает, а лишь откладывает, приближая риск аргентинского сценария — с инфляционными кризисами и упадком экономики.

Хаос, деиндустриализация и бегство капитала выгодны Китаю и США: одни перетягивают технологии, другие — капиталы. Региональные державы — Россия, страны Персидского залива, Иран — тоже могут откусить часть пирога, но пока сами в зоне турбулентности.

Демографическая пороховая бочка

Нельзя игнорировать демографию. Париж — не просто город, а гигантский «молодёжный навес»: доля людей 15–29 лет в столице Франции около 24%, а с учётом нелегальной миграции — почти 30%. Для сравнения: в Москве едва выше 16%, в Берлине около 18%, в Лондоне и Брюсселе 20,5–21%. Среди крупных городов Европы Париж — лидер по доле молодёжи.

Когда десятки тысяч маргинализированных молодых людей, лишённых перспектив и чувства принадлежности, сталкиваются с полицейским произволом, искра превращается в пожар. Это не вопрос «традиционных ценностей» против «глобалистов», как любят писать в телеграм-каналах. Это суровая математика демографии и экономики.

Геополитический соблазн: война как способ удержать власть

На этом фоне у европейских элит возникает опасный соблазн. Давно повторяется тезис, что агрессия, которую готовит ЕС в отношении России, — результат неустойчивости режимов перед угрозой тотального экономического обвала. В реальности выбор у ЕС невелик: быть сметёнными протестами или начать большую войну против России. Это даст обоснование тотальному контролю. Цель — не победа над Россией и не территории (это побочный эффект), а удержание зыбкой власти над ситуацией, идущей вразнос.

Полностью действующие власти это не спасёт, но даст инструменты для переформатирования своей власти под новую историческую формацию.

Перед нами рождение «новой Европы», которая России выгоднее. Арабизированная и исламизированная Европа с размытыми и ослабленными «белыми» центрами власти однозначно предпочтительнее «старой доброй Европы». Объективно полная внутренних противоречий и слабеющая под грузом социальных проблем Европа — лучшая Европа для продвижения российских интересов. Такая Европа, с растущим политическим представительством арабов и темнокожих, не пойдёт войной против России, ибо делить ей с нами нечего (а украинские беженцы буквально забирают хлеб у ближневосточных и африканских мигрантов). Более того, такая Европа будет благодарна, если помочь подвинуть «белые» элиты быстрее, чем их деградация свершится естественным путём.

Европа с «разбавленными» политическими центрами станет менее американоцентричной из-за очевидного перекоса геостратегических интересов в сторону Востока. Это позволило бы сделать то, чего не вышло за последние 20 лет, — опутать страну газопроводами, расширяя и другие рынки сбыта. К слову, Европа, перенаселённая мигрантами, — больший рынок сбыта для наших ресурсов и товаров. Поэтому логичнее поддерживать всю эту пёструю движуху, а не правых маргиналов, по которым у нас начальство воздыхает и у которых нет реальной альтернативы, кроме ярких и злободневных лозунгов. Экспансивности у правой идеи нет уже потому, что Европа стареет и «генерит» недостаточно молодёжи, чтобы правый лагерь окучивал молодняк, готовый драться против «исламской угрозы», в количествах, сопоставимых с дерущейся мигрантской молодёжью.

Объективно периферизация Европы за счёт мигрантского фактора — реальное окно возможностей для России, учитывая, что превосходящего технологического и идеологического проекта, заставляющего Европу содрогнуться, мы за последние десятилетия не выдвинули. Значит, расчёт может быть исключительно на выравнивание баланса сил через ослабление Европы, а не через усиление России.

Контрэлиты, антиэлиты и пересмотр собственности

Масштабные выступления произошли более чем в дюжине стран, местами перерастая в антиправительственные беспорядки: Албания, Франция, Италия, Испания, Бельгия, Тунис, Индия, Аргентина, Португалия, Чили, Мексика, Эквадор, Косово. На первый взгляд причины совершенно разные. Однако определённая закономерность связана с разрушением прежней глобализации, центром которой десятилетиями выступала Евроатлантика.

Вместе с демонтажем этой конструкции разрушается и система воспроизводства национальных политических элит. Прежний порядок предполагал механизмы внешнего согласования, международного признания и поддержки правящих групп. Теперь, когда сама Евроатлантика переживает глубокий внутренний раскол, прежние правила теряют силу.

Это открывает возможности для контрэлит, десятилетиями остававшихся за пределами консенсуса. Для прихода к власти им уже не всегда нужно согласие прежних внешних центров влияния — достаточно ослабления институтов и нарастающего недовольства. Но вслед за контрэлитами на сцену могут выйти антиэлиты, вообще не считающие себя связанными правилами и обязательствами прежнего порядка.

Особенно интересно происходящее во Франции. Есть предположение, что определённые группы внутри правящей верхушки могли рассчитывать использовать недовольство для управляемой эскалации: масштабные беспорядки позволили бы запугать общество перспективой хаоса, оправдать ужесточение контроля и осуществить быстрый правый разворот — прежде всего в вопросах безопасности и внутренней политики.

Однако здесь возникает опасная для самих инициаторов ситуация. Если такой расчёт существовал, сейчас он вполне способен выйти из-под контроля. Недовольство во Франции имеет слишком глубокие экономические и политические причины. А главное, прежняя система политического арбитража стремительно теряет способность управлять противоречиями. В этих условиях инициатива может перейти к силам, которые используют уличный протест для реальной борьбы против власти. Тогда попытка управляемого правого разворота обернётся куда более радикальным политическим кризисом, в котором правящая верхушка окажется одной из первых жертв.

Мировой экономический кризис будет лишь ускорять эти процессы. И здесь мы подходим к обстоятельству, о котором пока почти никто не говорит, кроме Михаила Хазина. Вслед за кризисом легитимности политической власти неизбежно встанет вопрос о легитимности собственности.

Значительная часть современных состояний, земельных владений, промышленных активов и финансовых империй сформировалась в рамках прежней глобальной конструкции. Приватизация, перераспределение государственных активов, приобретение инфраструктуры и финансовых институтов происходили при определённом политическом балансе, который теперь разрушается. Новые элиты могут поставить вопрос о законности и справедливости такого распределения. Антиэлиты способны пойти дальше, подвергнув сомнению сам принцип преемственности имущественных отношений.

В условиях глубокого кризиса пересмотр собственности становится мощнейшим инструментом борьбы за власть и способом сформировать новую социальную опору. Поэтому мы наблюдаем только начало длительного процесса: разрушение глобализации приведёт к пересмотру политической легитимности, смене правящих групп, а затем и к масштабному перераспределению собственности.

Исторические аналогии известны: распад империй, революции, мировые войны и крах прежних экономических систем почти всегда сопровождались пересмотром имущественных отношений. Теперь такой процесс может разворачиваться одновременно в десятках государств. И особенно болезненным он способен оказаться для самой Евроатлантики, поскольку именно здесь сосредоточены политические и экономические элиты, наиболее глубоко встроенные в уходящую глобальную систему.

Неофеодализм: что придёт на смену национальному государству?

К чему ведёт этот системный сбой? Европа беременна революцией — только не левой и не правой, а неофеодальной, когда национальное государство может быть просто отменено, и на месте Парижа и Лиможа появятся не только виллайеты, но и чисто белые ультрахристианские образования; то же произойдёт в ФРГ. Иерархически некоторые из них сложатся в религиозные империи феодального типа, без обязательных общих границ вроде империи Габсбургов.

Протесты лишь оформляют новый мир — и лишь частично инспирированы. Крах финансового капитализма — всяких там голубых принцев типа Макрона и Мерца. Крестовые походы это явление не отменяет, а наоборот создаёт для них предпосылки.

Национальное государство — следствие формирования крупных национальных рынков на основе кредитной экономики. Если рынки рушатся, рушатся и государства. В 1846 году «Весны народов» в Европе ещё не было, но сильные экономические триггеры сформировали для неё предпосылки.

Старая Европа умирает, но не хочет умирать тихо

Западные центристы — от Педро Санчеса до Фридриха Мерца — обречены. Они латают корабль, который уже ушёл под воду, обвиняя то иммигрантов, то «российское влияние», то «постмодернистский хаос». Но проблема не в миграции и не в гендерной политике. Проблема в том, что либеральный капитализм исчерпал ресурс созидания и перешёл в фазу энтропии.

Если стратегически мыслящее государство, убеждённое, что его главная задача — защита общего блага и сохранение социальной сплочённости, не предложит обществу новую модель экономической демократии, не вернёт труд и землю из статуса бездушных товаров в лоно человеческого достоинства, хаос станет перманентным. Вместо противопоставления полиции молодёжи и обществу государство должно было бы предложить перспективу подлинной демократии — не только политической, но и экономической.

Старая Европа умирает. Самое страшное в этом процессе — то, что она отказывается умирать тихо. А то, что придёт ей на смену, пока не имеет имени. Но первые признаки нового мира уже проступают сквозь дым парижских баррикад и разбитые витрины брюссельских бутиков. Это будет мир, где национальные государства уступят место новым формам организации — феодальным, корпоративным, религиозным. Мир, в котором пересмотр собственности станет такой же нормой, как когда-то приватизация 1990-х в России. Мир, в котором Европа — ослабленная, арабизированная, периферизированная — окажется гораздо более выгодным партнёром для всех, кто устал от гегемонии Евроатлантики.

Мы стоим на пороге важного поворотного момента в мировой политике. События стремительно движутся к хаотической иррациональности. Происходящее сегодня — не конец истории, а её новое, гораздо более жестокое и непредсказуемое начало. И Европа, как когда-то похищенная Зевсом, вновь оказывается в центре глобального водоворота — только теперь её похитители не боги, а демографические сдвиги, экономические кризисы и крах либеральной мечты.

фото: REUTERS / MICHELE LAPINI