Крах хрустального замка: возвращение большой политики и выход альтернативных элит из тени
Специально для нашего канала рассуждения политолога, доктора социологических наук Константина Антонова. В чем сходство и различие между Германией и Россией, где практически одновременно прошли выборы.
1. Как менялись партийные системы: от классовой борьбы к «картельному сговору»
Раньше политику в индустриальных странах описывали через раскол по классовому признаку: одни партии представляли интересы капитала, другие — наёмных работников. Это была понятная двухполюсная система.
После Второй мировой войны, когда стал реализовываться глобальный либеральный проект, эта модель начала размываться. Экономика стала постиндустриальной, капитал — финансовым. Собственность распылилась через акции, вырос средний класс, сформировалось общество потребления. Возникла иллюзия, что классовые границы стёрлись.
В итоге сложилась система, которую можно назвать «картельными партиями». Политическое разнообразие стало поверхностным. Конкуренция между мейнстримными партиями — социал-демократами, христианскими демократами, либералами — свелась к техническим нюансам: какая налоговая ставка, какие квоты на миграцию, какие экологические стандарты. А фундаментальные основы западной модели — либеральная демократия, глобализм, постматериальные ценности — были выведены из зоны политического торга. Их нельзя было обсуждать.
Любую попытку усомниться в этом фундаменте жёстко блокировали через «санитарный кордон». Партии, которые угрожали гегемонии — Австрийская партия свободы Йорга Хайдера, Национальный фронт Жан-Мари Ле Пена — объявляли токсичными маргиналами и не допускали в коалиции, несмотря на их успехи на выборах. Вспомните, как изящно вывели из игры партию Хайдера: с победившей партией все остальные просто отказались вступать в коалицию, и все это было в рамках демократических процедур — не подкопаешься!
2. Кризис гегемонии и выход «теневых» структур влияния
Сегодня эта модель системно рушится. Экономический фундамент, на котором держалась либеральная гегемония, разваливается. Кризис модели финансового роста — о чём последовательно пишет М. Хазин — означает конец эпохи, когда «государство всеобщего благоденствия» финансировалось за счёт глобальной финансовой ренты.
Здесь важно уточнение. Государство всеобщего благоденствия и либерально-демократическая риторика были лишь институциональным фасадом. За ним всё это время работали реальные сети власти: транснациональные промышленные и логистические корпорации, цифровые платформы, аппарат спецслужб, региональные альянсы и неформальные группы влияния.
Пока гегемония была устойчива, эти структуры оставались в тени мейнстрима. Но когда либеральная модель начала обваливаться, они оказались перед экзистенциальным выбором и необходимостью включиться в борьбу за контроль. Выяснилось, что национальное государство (Вестфальская система) рано списали в архив, а подмена традиционных ценностей постматериальным индивидуализмом привела к утрате коллективной субъектности. Эти реальные центры силы запустили процесс контргегемонии — начали формировать альтернативную политическую повестку.
3. Институционализация интереса: возвращение к социологической теории партий
В политической науке наметился возврат к классическим моделям возникновения партий. Упоминая Мориса Дюверже, мы должны отсылать не к его механическому закону об электоральных системах, а к его социологической теории: партии — это органическое выражение структурных интересов социальных групп.
Экономический и экзистенциальный интерес альтернативных элит и социальных групп, пострадавших от глобализации, начал превращаться в политический. Идёт процесс институционализации протеста.
Ярчайший пример — партия «Альтернатива для Германии» (АдГ). Её феномен нельзя описать в координатах «правые/левые» или «пророссийские/антизападные». Её суть — в концептуализации Альтернативы.
В теории протестного голосования известно: партии, которые эксплуатируют только эмоциональный протест, недолговечны. Протест — это аффект. Но АдГ — это случай, когда отрефлексированный протест превращается в идею, которая получает жёсткое организационное оформление. Это переход от протестного настроения к системной программной оппозиции.
Правящая либеральная элита, осознав угрозу, применяет репрессивные меры. Но проблема правящего картеля в том, что АдГ опирается не только на электорат, но и на альтернативную элиту — промышленную, национально ориентированную, силовую. И это открытие для правящих кругов было настоящим ударом! Наличие ресурсной базы у контрэлиты делает системный транзит неизбежным. Именно Германия, как локомотив европейской экономики, станет триггером демонтажа постлиберальной модели в ЕС.
4. Российский вектор: фрагментация элит и формализация неформальных институтов
Перейдём к российской политической реальности. Уходящий год показал, что аналогичные тектонические сдвиги начались и у нас, но в специфической форме.
В России альтернативные элиты, которые в предыдущие десятилетия предпочитали оставаться в тени — из-за патримониального характера российской власти и доминирования неформальных клановых сетей — начали артикулировать свои интересы. Их стратегический интерес — суверенизация: вывести страну из-под обломков рушащегося либерального миропорядка и выстроить автономные контуры развития.
До недавнего времени эти процессы носили закрытый, «византийский» характер, оставаясь в рамках кулуарных договорённостей. Осознав угрозу, либерально-технократический блок, пытаясь защититься от проявившейся Альтернативы, обеспечил себе «оглушительную победу» на прошедших выборах — эдакая совковая, но не советская реакция.
Но это была фатальная ошибка. Имитация тотального консенсуса и отсутствие реальной конкуренции внутри мейнстрима парадоксальным образом ускорили консолидацию альтернативной элиты. Эта «победа» наглядно показала суверенистскому крылу, что надежды на эволюционное обновление старой системы иллюзорны. Медлить нельзя. И это в ближайшее время подтолкнёт альтернативные элиты к действию, самоорганизации, формализации своего интереса в конкретных политических практиках и институтах.
Интерес альтернативной элиты требует не просто кулуарного влияния, а политической организации, создания новых субъектов политики и легитимации своей повестки.
5. Прогноз: сценарии политического транзита
Опираясь на теорию внутриэлитных конфликтов и цикличности развития партийных систем, можно сформулировать следующий прогноз:
1. Конец эпохи «управляемой стабильности» в Европе. «Санитарные кордоны» рухнут. Картельные партии утратят монополию на власть. К управлению в ключевых европейских государствах начнут приходить коалиции, опирающиеся на неомёркантилистские и национал-консервативные элиты.
2. Трансформация российской внутриэлитной архитектуры. Процесс, который в России шёл неформально, перейдёт в фазу институционализации. Суверенистская (альтернативная) элита будет требовать не просто кадровых замен, а смены самой модели государственного управления — от финансово-офисной к производственно-мобилизационной. Мы увидим создание новых политических и общественных институтов, выражающих этот интерес.
3. Смена парадигмы политического мейнстрима. Эпоха постматериализма (гендер, экология, права меньшинств) уходит в историческое небытие. Глобальный политический мейнстрим снова станет материальным: в центре борьбы окажутся вопросы национальной безопасности, экономического суверенитета, контроля над ресурсами и демографии.
4. Ускорение политического времени. Попытка старой элиты законсервировать статус-кво привела к обратному эффекту. Процесс самоорганизации и политического оформления альтернативных элит — как в Европе, так и в России — перешёл из латентной фазы в манифестную. Транзит к новой модели государственности займёт не десятилетия, а ближайшие политические циклы.
Константин АНТОНОВ, доктор социологических наук
