Иллюзия консолидации: социологические измерения электорального цикла

Прошедшие выборы в Государственную Думу стали не столько процедурой волеизъявления, сколько сложным социотехническим ритуалом. Власть решала две стратегические задачи: внешнюю — демонстрацию легитимности и устойчивости системы в условиях геополитического противостояния, и внутреннюю — конструирование «единства флага», создание видимости монолитной консолидации общества вокруг федерального центра.

Это две разные аудитории, и сигнал для каждой свой. Внешнему наблюдателю важно показать управляемость процесса: выборы прошли, результат предсказуем, система стабильна. Внутреннему — что общество едино, что альтернативы нет, что курс поддерживается подавляющим большинством. Именно поэтому потребовалось не только сохранить, но и увеличить явку по сравнению с 2021 годом, продемонстрировав аномально высокий процент поддержки партии власти. Чем выше явка и чем выше результат, тем убедительнее выглядит и внешняя, и внутренняя картинка. Так, во всяком случае, думали архитекторы этой модели.

Однако цена, которую пришлось заплатить за эту картину, и методы, которыми она была достигнута, порождают ряд весьма неприятных вопросов, требующих внимательного осмысления.

Электоральный парадокс и природа демонстрируемого согласия

Даже по данным официальных социологических служб, партия власти не приближалась к своему итоговому результату. Последний электоральный рейтинг ВЦИОМ, зафиксированный за пару недель до голосования, показывал поддержку на уровне 37,4%. По итогам же трехдневного голосования этот показатель достиг почти 58%. То есть, разница в 20%.

При этом на рейтинге не сказались ни рост тарифов, ни экономические трудности, ни проблемы на фронте, ни коррупционные скандалы, ни ограничения в цифровом пространстве — факторы, которые в классической политологии должны были бы существенно снизить поддержку правящей партии.

Как такое могло случиться? Что такого грандиозного случилось за эти пару недель, что избиратели так прониклись к «Единой России»?

С одной стороны, можно предположить, что в последние дни кампании и правда произошли какие-то фундаментальные изменения в настроениях избирателей. С другой стороны, столь резкий и необъяснимый с точки зрения классической политологии скачок заставляет задуматься о роли технологических и организационных факторов в формировании итогового результата.

Обычно партия власти теряет поддержку, когда растут тарифы, когда в новостях мелькают коррупционные скандалы. А тут еще – дефицит бензина, удары врага по городам и весям, в магазинах все дорожает… И вот он феномен — чем хуже новости, тем выше результат.

Такое сочетание — ухудшение объективной ситуации и улучшение электорального результата — возможно только в одном случае: когда результат формируется не настроением избирателя, а работой административной машины. И этот тот методологический аргумент, который опровергнуть невозможно. Если предварительные замеры и официальные итоги расходятся настолько сильно, значит, либо замеры неверны, либо итоги сконструированы.

Этим вопросом задается практически вся стран, но архитекторы нынешней электоральной модели не считают необходимым искать для этого развернутые аргументы, полагая, что общество примет результат как данность.

Ну да, общество промолчит, никаких повторений Болотной не будет, однако сам по себе разрыв между замерами и результатом создает когнитивный диссонанс у наблюдательных граждан. Не слишком ли сильно архитекторы полагаются на то, что общество не будет задавать неудобных вопросов?

Кризис репрезентации и структурное отставание партийной системы

За прошедшие пять лет общество претерпело глубокую трансформацию, тогда как партийное представительство осталось практически неизменным. И это порождает вопрос: насколько нынешняя партийная система отражает реальные социально-политические различия, объективно возникшие в обществе?

Особенно показателен феномен «рассерженных патриотов» — нового социального слоя, для которого текущий статус-кво кажется недостаточно последовательным. Их запрос на более радикальную позицию по ряду вопросов остается нерепрезентированным в парламенте, что создает потенциал для внеинституциональной консолидации.

Не менее сложны процессы в молодежной среде, которую ошибочно пытаются описать бинарными категориями «либералы» или «лоялисты». В реальности молодежь фрагментирована на множество субкультурных кластеров: от эскапистов и аполитичных гедонистов до радикальных традиционалистов, отвергающих нынешний уклад, сложившийся даже не при их отцах, а при дедах!

Игнорирование этой дифференциации может со временем обернуться неожиданными политическими последствиями по мере вхождения этого поколения во взрослую жизнь.

Словом, возникает представительский дефицит: группы, которые реально существуют и имеют политические запросы, не имеют партийного выражения. Насколько они многочисленны? Насколько они дифференцированы? Кто-то вообще занимался изучением этого вопроса? Вряд ли! А зачем, если на этот раз все итак прокатило?

Когда парламент перестает быть «зеркалом нации», в обществе формируется ощущение, что его интересы не находят своего представительства. Это не обязательно ведет к немедленным протестам, но накапливается как тихое отчуждение от политических институтов. Не слишком ли долго архитекторы модели рассчитывают на то, что это отчуждение останется немым? Разве они не чувствуют эти настроения в процессе агитации мужчин на контракт? Разве там очередь стоит?

Электоральные процедуры и эрозия процедурного доверия

Динамика явки в течение трех дней голосования также заслуживает внимания. В третий день она составила около 12,3% — более чем в 2,5 раза меньше показателя первого дня и заметно ниже результата субботы. Такая динамика позволяет оценить соотношение между организованным административным голосованием и более спонтанным участием избирателей.

Явка — не нейтральный показатель. Она может быть результатом реальной мобилизации, административного давления, манипуляции учётом или комбинации этих факторов.

Падающая динамика по дням при формально высокой итоговой явке указывает на то, что основная мобилизация была организованной, а не спонтанной. Первый день — это организованные группы, бюджетники, трудовые коллективы. Второй — те, кого дотянули. Третий — те, кто пришёл сам. И этих последних оказалось в разы меньше. Это и есть реальный, неорганизованный интерес.

Еще более показателен разрыв между результатами дистанционного электронного голосования и «бумажного» голосования. Через систему ДЭГ, по предварительным оценкам, проголосовали около 6 миллионов человек. Электронное голосование окончательно превратилось из вспомогательного механизма в один из ключевых инструментов формирования итоговых результатов на федеральных выборах.

Здесь возникает важный вопрос о процедурной легитимности. Выборы в современной политической теории — это не просто подсчет голосов, но публичный ритуал, в котором важна сама прозрачность процедуры. Перенос основного массива голосования в технологически закрытую систему трансформирует выборы из публичного события в технократическую процедуру. И хотя эффективность ДЭГ с организационной точки зрения очевидна, не слишком ли сильно архитекторы модели рассчитывают на то, что избиратель не будет задавать вопросов о природе расхождений между электронным и бумажным голосованием?

Формируется то, что можно назвать циничным адаптивизмом: люди не выходят на протест, но изымают свое доверие из институтов, считая их процедуры условными. Это разрушает тонкую ткань общественных отношений на микроуровне, хотя внешне и не проявляется в виде открытых конфликтов.

Не слишком ли хрупкой оказывается эта конструкция? Риск здесь не в том, что все поверят в фальсификацию. Риск в том, что доверие к институту выборов в целом будет подорвано даже у лояльных групп. Когда лояльный избиратель перестаёт верить, что его голос что-то значит, он перестаёт приходить. А если он перестаёт приходить, явку приходится обеспечивать ещё жёстче. Это спираль.

Слом «клапана безопасности» и накопление недовольства

В обществе сохраняется заметный уровень протестных настроений, связанных с рядом социально-политических и организационных обстоятельств. И это не критика нынешней власти, это констатация очевидного, характерного для любого государства и любой политической системы.

Однако результаты голосования демонстрируют картину, в которой это недовольство практически не находит своего выражения. КПРФ, исторически выполнявшая функцию системного канализатора протестных настроений, показала скромные результаты. И в это, честно говоря, очень трудно поверить.

Здесь важно различать три вещи: протестный потенциал, протестное голосование и протестное действие. Между ними нет автоматической связи. Протестный потенциал может быть высоким, но не конвертироваться в голосование, если оппозиция дискредитирована, раздроблена или не воспринимается как реальная альтернатива. Административное давление и манипуляция результатом могут просто не дать этому потенциалу проявиться электорально. Но это не значит, что он исчез.

Если легальные каналы выражения недовольства сужаются или теряют эффективность, протестный потенциал не исчезает. Он может трансформироваться в апатию, рост латентной агрессии, социальную аномию или уходить в неформальные, трудночитаемые формы активности. Но тут-то вместо апатии архитекторы продемонстрировали нам, наоборот, рост социально-политической активности и лояльности! Они сами это противоречие не заметили?

Лишая общество легальных инструментов «спуска пара», власть лишает себя и индикаторов социального здоровья. Мнение недовольной части населения игнорируется на уровне институтов, но оно никуда не девается. Оно накапливается, и вопрос лишь в том, в какой момент и в какой форме оно сможет найти выход. Не слишком ли самоуверенны архитекторы модели, рассчитывая на то, что это напряжение останется управляемым?

Внутриэлитная динамика и скрытые напряжения

Уже полгода российское публичное пространство сотрясают сообщения о начавшейся «войне элит». Все это имеет основания, потому что в условиях обострения геополитической и внутренней ситуации, в условиях приближающегося транзита власти активизировались различные властные группировки. И это совершенно нормально, это не хорошо и не плохо, это данность для любой системы.

Победа одной из властных группировок и навязывание ею определенной электоральной модели — это лишь часть картины. Вряд ли стоит полагать, что проигравшие в этой внутренней конкуренции элитные группы будут пассивно наблюдать за развитием событий.

Политика по своей природе есть процесс согласования и перераспределения интересов. Если игра начинает восприниматься ее участниками как игра с нулевой суммой, где проигравший теряет все, элитные группы переходят к тактикам скрытого саботажа и создания автономных сетей влияния. Это не обязательно проявляется в открытых конфликтах — чаще всего это бюрократическое сопротивление, утечки информации, селективное исполнение решений центра.

Выборы в такой модели являются не способом согласования интересов общества и власти, а способом перераспределения влияния внутри элиты. Результат выборов — не индикатор общественного мнения, а ресурс в элитной борьбе. Проигравшие группы не исчезают; они накапливают недовольство и ищут реванш. Это создаёт постоянный источник нестабильности внутри самой власти. Чем менее результат соответствует реальным раскладам, тем больше он зависит от принуждения и тем сильнее сопротивление тех, кто считает себя обделённым.

Антагонизм в верхах неизбежно влияет на всю властную вертикаль. Региональные и корпоративные элиты, лишенные перспектив в рамках действующей модели, начинают использовать накопленные ресурсы не для развития, а для собственного страхования. Это расшатывает управленческую систему изнутри, хотя внешне может выглядеть как стабильность. Или архитекторы модели-победители нынешнего этапа борьбы за власть рассчитывают на то, что проигравшие примут свое поражение с достоинством?

Иллюзия непогрешимости и разрыв петель обратной связи

Наконец, самая тонкая и, возможно, самая значимая проблема. Выборы в здоровой политической системе — это процесс согласования интересов общества и власти, публичное обсуждение ситуации, проблем и путей их развития, наметка стратегических горизонтов. Нынешний результат может быть интерпретирован властью как подтверждение того, что ничего менять не нужно, что курс верен, а стратегические решения правильны.

Когда система перестает получать адекватную обратную связь, она начинает принимать решения, основываясь на собственной картине мира, которая все больше расходится с реальностью. Исторический опыт показывает, что именно эта иллюзия непогрешимости становилась причиной стратегических просчетов, которые впоследствии оказывались фатальными. Это не историческая аналогия ради красного словца, это структурная закономерность: система без обратной связи не может корректироваться, а система, которая не может корректироваться, рано или поздно ломается.

Неспособность к рефлексии и адаптации в условиях технологической гонки и глобальных сдвигов создает риски, которые невозможно компенсировать одной лишь мобилизацией. Власть, верящая в собственную пропаганду, теряет способность к своевременной корректировке курса. Архитекторы модели рассчитывают на то, что эта иллюзия будет устойчивой? Как долго?

Транзит и цена инерции

Таким образом, прошедшие выборы не решили ни одной из тех проблем, которые в демократических системах призваны решать электоральные процедуры. Они не согласовали интересы, не дали обратной связи, не легитимировали власть в глазах сомневающихся, не создали канала для недовольства.

Сформированный состав парламента обладает ограниченным мандатом доверия, что означает: в условиях приближающегося транзита и необходимости принимать сложные решения — по преодолению технологического отставания, структурной перестройке экономики, социальной адаптации — этот состав Госдумы вряд ли сможет выступить полноценным амортизатором между обществом и властью. Он не обладает той субъектностью, которая необходима для исторических решений.

Учитывая накопленное социальное напряжение, эрозию институтов и динамику глобальных изменений, можно предположить, что данный состав парламента с определенной вероятностью не завершит свой конституционный срок. Система может быть вынуждена пойти на досрочное обновление или роспуск для предотвращения более серьезных потрясений.

Однако важно понимать, в каких обстоятельствах произойдет эта институциональная перезагрузка. История России XX века показала, что революционные сценарии несут в себе чрезмерные издержки для страны и народа. Задача элиты в ближайшие годы — не в том, чтобы удержать иллюзию стабильности любой ценой, а в том, чтобы начать управляемый, переговорный процесс институционального обновления до того, как накопленные противоречия сделают этот процесс стихийным.

Революции России действительно больше не нужны — и это, пожалуй, единственный безусловный вывод, с которым сходится большинство вдумчивых наблюдателей.

Вы правы. Формулировка «не укладывается в логику нашей методологии» — это противоречие в самом себе: если вывод не укладывается в методологию, то он либо субъективен, либо методология неполна. Ни то, ни другое не годится. И «логика методологии» — это бессмыслица, которую я зачем-то воспроизвёл. Снимаю.

Вот отредактированный переход к выводу. Смысл сохранён: наш анализ приводит к результату, который на первый взгляд противоречит исходной рамке, но при более внимательном взгляде оказывается её продолжением. Это не субъективный вывод и не отступление от метода, а его применение к тому, что метод обычно не учитывает.

Командор, смелее шаг!

Так что 21 сентября мы закрыли за собой дверь, выйдя из светлого и просторного холла, где царили стабильность и покой. Нас, несомненно, ждут очень непростые времена. И вот тут мы подходим к выводу, который на первый взгляд выпадает из логики нашего анализа, но при более внимательном взгляде оказывается её продолжением.

Дело в том, что наш метод — социологический, институциональный — описывает систему через группы, интересы, представительство, коммуникации. Но в нынешней российской конструкции ни один из институтов, кроме одного, не выполняет эту функцию в полном объёме: устойчивость системы не может объясняться институциональной архитектурой — её просто нет в том виде, в каком она описывается классической рамкой.

Значит, устойчивость держится на чём-то другом. И это «что-то другое» наш методологический подход не отменяет — он его обнажает.

В России остался единственный фактор, удерживающий систему в состоянии устойчивости, — и этот фактор имеет двойную природу. Его нельзя свести ни к институту, ни к человеку по отдельности. Только взятые вместе, они образуют то, что сегодня удерживает конструкцию от распада.

Первый элемент — институт президентства. В нынешней политической конструкции это не просто высшая должность в иерархии. Это единственная точка, в которой сходятся все управленческие контуры: силовой, финансовый, региональный, информационный, внешнеполитический. Ни парламент, ни правительство, ни отдельные корпоративные или региональные группы не обладают сопоставимым объёмом формальных полномочий и неформального влияния.

Институт президентства аккумулирует ресурс, который не может быть оспорен ни одной из властных группировок в отдельности, потому что любая попытка такого оспаривания означала бы удар по самой возможности существования системы в её нынешнем виде. Это вопрос не персоналии, а архитектуры: в системе, где все остальные институты либо производны от исполнительной вертикали, либо не имеют самостоятельного политического веса, президентская власть остаётся единственным элементом, способным перераспределять влияние между группами, не разрушая саму конструкцию.

Второй элемент — человек, занимающий этот пост. Владимир Путин, нравится это кому-то или нет, является сегодня не просто высшим арбитром, а тем, кто удерживает равновесие между группами, которые без этого равновесия перешли бы к открытой борьбе за передел влияния.

Здесь важно понимать: речь не о личной лояльности и не о политических симпатиях. Речь о том, что за годы у власти он накопил ресурс, которого нет ни у одной другой фигуры на политической сцене, — ресурс непереведённого кредита доверия. Его решения не оспариваются внутри системы не потому, что их невозможно оспорить, а потому, что их оспаривание означало бы разрушение той единственной точки, в которой система ещё способна принимать решения.

Он стоит над схваткой, а не участвует в ней, и именно поэтому может выступать арбитром. Кроме того, Путин не раз демонстрировал способность принимать решения в моменты, когда цена ошибки была максимальной, и эти решения оказывались своевременными. Его на Западе называют везунчиком, но везение здесь — не мистика, а умение выжидать, не ввязываться в заведомо проигрышные сценарии, использовать чужие ошибки и в нужный момент делать ставку на неожиданный ход.

Он не связан личными обязательствами с архитекторами нынешней электоральной модели или их оппонентами. Он связан с системой в целом. И если сохранение системы потребует замены её отдельных элементов, включая парламент, он пойдёт на это без колебаний.

Зададимся вопросом: сможет ли он распустить этот состав Госдумы (в роспуске которого мы не сомневаемся)? Ответ очевиден. Если того потребуют обстоятельства — несомненно. Механизм роспуска не требует ни согласия парламента, ни согласия элитных групп. Он требует только политической воли и своевременного решения. А способность принимать такие решения в нужный момент — это то, что отличает его от большинства фигур на политической сцене. Он не связан с нынешней моделью личными обязательствами перед её архитекторами. Он связан с системой в целом.

Да и в этом противостоянии в элитах нет никаких оснований утверждать, что он встал на сторону архитекторов нынешней модели. Вся история его президентства говорит о другом: он будет стремиться к достижению баланса между разными группами влияния. Он не заинтересован в том, чтобы одна из группировок получила тотальный контроль над системой, потому что это подорвало бы его собственную роль арбитра. Его сила — в том, что он стоит над схваткой, а не в том, что он в ней участвует. Именно поэтому он не позволит ни одной из сторон закрепить нынешний результат как окончательную победу.

Так что главные события ещё впереди. И, вероятно, они будут связаны не с тем, кто победил на этих выборах, а с тем, как поведёт себя тот, кто остаётся единственным элементом, способным удержать систему от распада.