Анатомия транзита: западные аналитики ищут «преемника» Путина, игнорируя саму природу российской власти
Американская бульварная газетка The Washington Post вновь повеселила своих читателей пространным материалом, попытавшись назвать семь потенциальных преемников Владимира Путина. Читая этот текст, невольно вспоминается старая русская поговорка: «наводить тень на плетень». А еще вспоминается известная голливудская поделка, в которой русский космонавт Лев Андропов парит в невесомости в трусах, с кувалдой в руках и в ушанке.
Издание в очередной раз продемонстрировало верность собственным традициям западной журналистики — упорно гадать на кофейной гуще. Американские коллеги выстраивают сложные, но абсолютно оторванные от реальности конструкции, полностью игнорируя природу российской власти. Запад привык к своим политическим циклам, праймериз и публичным схваткам олигархических групп. Проецируя эту оптику на Москву, они следуют за внешними явлениями, должностями и фактами биографий, упуская из виду глубинные тектонические процессы, которые и определяют реальную архитектуру российского государства, политическую культуру государства, исторический опыт, менталитет народа.
Что нам рассказали американцы о «сменщиках» Путина
Газета исходит из того, что Владимир Путин одержит очередную победу на выборах, партия «Единая Россия» вновь получит большинство в Думе, и даже после четырех с половиной лет полномасштабной войны на Украине власть Путина остается крепкой. Но 73-летний президент не будет жить вечно. На каждых выборах Путину задавали вопросы о преемнике, но он намеренно держал страну и мир в неведении. Созданная им структура власти (и тут первая грубейшая ошибка — эту систему власти в России создал отнюдь не Путин), в которой он единолично принимает важные решения, гарантирует, что никто не сможет накопить достаточно власти, чтобы напрямую бросить ему вызов.
Преемник Путина, если тот уйдет в отставку или умрет, с гораздо большей вероятностью будет сформирован по его образу и подобию, чем по образу тех, кто ему противостоит. Вот 7 главных претендентов, соответствующих этому профилю, по версии WP:
Михаил Мишустин (60 лет). Фигура в официальной линии преемственности. Изначально воспринимался как прагматичный технократ, бывший глава ФНС. Не принадлежит к силовикам, не имеет публичного политического веса. Его круг полномочий расширился, но для ключевых элитных групп он остается «варягом».
Алексей Дюмин (54 года). Бывший телохранитель Путина, прошедший путь через ФСО, ГРУ и Силы специальных операций. Был губернатором Тулы, курировал оборонную промышленность. Считается «закаленным в боях» кандидатом с сильным бэкграундом в силовых структурах.
Дмитрий Патрушев (48 лет). Сын Николая Патрушева. Большую часть карьеры провел в банковском секторе. В 2024 году его пытались продвинуть на пост премьера, но в итоге он стал заместителем Мишустина.
Борис Ковальчук (48 лет). Сын Юрия Ковальчука. Представляет «дворянство». Лоббировался на пост главы «Роснефти» или «Газпрома», но получил Счетную палату.
Денис Мантуров (57 лет). Протеже Сергея Чемезова. Долго возглавлял Минпромторг, затем его полномочия расширились до курирования оружейной промышленности и экономической стороны гособоронзаказа.
Сергей Собянин (68 лет). Прошел путь от сибирского губернатора до мэра столицы. Ближе к бизнес-элите и хозяйственникам, чем к спецслужбам. Славится управленческими талантами.
Сергей Кириенко (64 года). Самый молодой премьер при Ельцине (1998). Позже возглавил «Росатом». Сейчас курирует внутреннюю политику и кадровые проекты (например, «Время героев»), пытаясь сформировать лояльное поколение чиновников.
На этом пересказ американского материала можно закончить и перейти к главному: почему все эти построения не имеют ничего общего с реальностью.
Иллюзия ярлыков: почему «силовики», «бизнес» и «князья» — это выдумка Запада
Главная методологическая ошибка The Washington Post заключается в попытке разложить российскую элиту на условные, понятные западному уму категории. В реальности это деление абсолютно искусственно и не отражает ни природы власти, ни механизмов принятия решений. Американских аналитиков, вскормленных на схемах и систематизациях, подвело отсутствие
Американских аналитиков, вскормленных на схемах и систематизациях, подвело отсутствие понимания того, что российская власть работает по законам, которые не укладываются в линейные западные модели. Они игнорируют целый набор других факторов, которые и определяют реальную механику транзита.
Во-первых, они не видят роли неформальных сетей и личных отношений. В России власть никогда не сводится только к должностям и официальным полномочиям. За каждой фигурой стоят невидимые нити личных обязательств, давних дружб, совместного опыта учебы или службы, негласных договоренностей. Эти связи часто важнее любых официальных регалий.
Во-вторых, они игнорируют историческую память и культурные коды. Российская политическая традиция — это не просто механика, это живая система, которая опирается на прецеденты, символы, архетипы. Фигура преемника должна не просто «подходить по параметрам», она должна резонировать с глубинными ожиданиями элит и общества.
Вспомните: как называли царя? Царь-батюшка, а Екатерина – матушка. Кем был Сталин? Отцом народов. Вот вам и образы, вот вам и архетипы.
В-третьих, они не учитывают фактор случайности и непредсказуемости. Транзит власти в России — это не спланированная операция, а часто хаотичный процесс, в котором решающую роль играют непредвиденные обстоятельства: внезапные болезни, неожиданные конфликты, внешние шоки. Система может отбросить «фаворита» из-за одного неверного шага и выдвинуть фигуру, которую никто не рассматривал всерьез.
В-четвертых, они упускают из виду роль идеологии и ценностного фактора. В условиях цивилизационного разлома с Западом, формирования новой национальной идентичности, преемник должен быть не просто эффективным менеджером, но и носителем определенного ценностного кода. Технократ без идеологического стержня не сможет консолидировать элиты в момент кризиса.
В-пятых, они игнорируют региональный фактор и разнообразие России. Страна не сводится к Москве. Региональные элиты, национальные республики, ресурсные автономии — все они имеют свои интересы и свои предпочтения относительно преемника. Фигура, устраивающая московские кланы, может быть неприемлема для Кавказа, Сибири или Дальнего Востока.
Наконец, они не понимают роли общества. Даже в авторитарной системе легитимность важна. Преемник должен не просто договориться с элитами, но и получить хотя бы пассивную поддержку населения. Фигура, вызывающая массовое отторжение, не сможет стабилизировать систему.
В-шестых, «силовики» не однородны. Запад представляет их как некий монолитный орден. Но в реальности интересы структур безопасности, военной разведки, национальной гвардии, экономической безопасности и военных часто жестко конкурируют. Бюджеты, зоны влияния, контроль над ресурсами и активами — всё это является предметом постоянного внутреннего торга. То, что у всех них есть погоны или ведомственные награды, не делает их единой корпорацией с единым политическим субъектом. Это разные государственные корпорации с разным корпоративным эгоизмом, разными интересами и разными взглядами на будущее страны. ФСБ, ГРУ, МВД, Росгвардия — каждая структура имеет свое видение приоритетов, и эти видения часто конфликтуют.
Более того, даже внутри каждой из силовых структур есть весьма заметные дифференциации и свои «крылья» и «башни», активно и тесно взаимодействующие с другими влиятельными элитными группами вне силового контура.
В политической науке это явление описывается через концепцию «бюрократической фрагментации» и «ведомственного эгоизма». Согласно классическим работам, государственные структуры не являются нейтральными инструментами центральной власти: они действуют как самостоятельные акторы, максимизирующие собственные ресурсы, автономию и влияние. Более того, в условиях персоналистского режима конкуренция между силовыми структурами не исчезает — она лишь перемещается в неформальную плоскость, где арбитром выступает первое лицо. Именно поэтому западная схема «силовики = единый лагерь» является не просто упрощением, а категориальной ошибкой: она приписывает единую субъектность тому, что в действительности представляет собой поле конфликтующих корпоративных интересов.
В-седьмых, «бизнес» тоже не монолитен. Американцы до сих пор мыслят категориями олигархов 1990-х. Сегодня российский бизнес — это сложнейшая экосистема, хотя, если честно, хочется назвать ее многоукладно, и даже полиформационной (где присутствуют элементы капитализма, социализма, натурального хозяйства, феодализма). Интересы руководителей государственных корпораций (ВПК, атом, инфраструктура) часто диаметрально противоположны интересам частного технологического бизнеса, ритейла или региональных агрохолдингов. Одни заинтересованы в максимальном государственном финансировании и протекционизме, другие — в либерализации, снижении налогов и открытости рынков. Объединить их под одним ярлыком «бизнес-элита» — значит не понимать ничего. Более того, интересы крупного капитала и среднего бизнеса часто находятся в прямом противоречии.
При этом стабильность режима зависит не от отсутствия конфликтов внутри элиты, а от способности институтов эти конфликты регулировать. Когда западные аналитики объединяют всех экономических акторов в одну категорию «бизнеса», они лишают себя возможности увидеть, какие именно линии раскола существуют внутри экономического блока и как эти расколы влияют на политические позиции их представителей. А без этого прогноз о преемнике превращается в гадание.
Так же, поражает наивность и поверхностность этих аналитиков, ведь об этих конфликтах между кланами шумит не только «неформальный» телеграм, но и вполне официальная пресса.
В-восьмых, миф о «князьях».The Washington Post выделяет Дмитрия Патрушева и Бориса Ковальчука в отдельную касту «восходящих князей», предполагая, что они могут претендовать на высшую власть благодаря родословной. Это классическая западная проекция феодализма на современное российское государство.
В России статус «князя» существует исключительно до тех пор, пока при ресурсе находятся их отцы. Как только отец уходит на пенсию, теряет доверие первого лица или его влияние угасает, карьера «сына» мгновенно останавливается или идет под откос. Российская власть не передается по наследству, она делегируется системой на основе личной эффективности и лояльности.
И эти проблемы хорошо проработаны в концепции «неформальных институтов» и «клиентелизма»: неформальные сети (клики, кланы, семьи) играют ключевую роль в распределении ресурсов и кадровых назначениях. Однако — и это принципиально важно — неформальные сети не являются институционализированными структурами с правилами наследования. Они держатся исключительно на персональной лояльности и доступе к ресурсам, контролируемым патроном. Как только патрон утрачивает ресурс, сеть распадается, а его протеже теряют позиции. Это принципиально отличает российскую систему от классического феодализма, где знатность и титул были институционально закреплены и передавались по наследству независимо от личной близости к сюзерену.
История знает множество примеров того, как «князья» и приближенные стремительно теряли власть и ресурс при угасании их патронов:
Поздний СССР: Вспомним эпоху Брежнева. Зять Леонида Ильича Юрий Чурбанов, занимавший пост первого заместителя министра внутренних дел и контролировавший колоссальные ресурсы через систему МВД, или первый секретарь Краснодарского края, ближайший соратник Брежнева Сергей Медунов. Оба обладали огромной властью, пока патрон был жив и здоров. Как только Брежнев ушел из жизни, «князья» были мгновенно лишены всех постов, подвергнуты расследованию, арестованы и маргинализированы. Система сбросила их как балласт, не признав никакого «права наследования». Кстати, такая же судьба постигла и сына Брежнего Юрия, который работал замминистра внешней торговли.
Постсоветский период (90-е): Знаменитая «Семья» первого президента России. Валентин Юмашев, Татьяна Дьяченко, Александр Волошин на раннем этапе. Пока Борис Ельцин был у власти, они обладали колоссальным политическим весом, фактически управляя кадровыми и политическими процессами, определяя преемника. Но как только Ельцин ушел, а Путин начал выстраивать собственную вертикаль, «князья» мгновенно потеряли политический ресурс. Они сохранили личные капиталы, но их безграничная власть испарилась в одночасье. Они стали просто богатыми людьми, но не политическими субъектами.
Современная реальность: Мы регулярно наблюдаем, как сыновья региональных лидеров или федеральных министров, занимавшие теплые места в госкорпорациях или региональных администрациях, мгновенно оказываются «за бортом» при ротации их отцов. Система не терпит наследования влияния. Статус «князя» — это временная привилегия, а не право.
Механика транзита: от Пожарского к Романову
Процесс передачи власти в России всегда гораздо сложнее, чем просто «назначение преемника» или «дворцовый переворот». Это не игра престолов, где побеждает тот, кто быстрее захватит кабинет. Российская власть — это сложнейшая система сдержек, противовесов, исторических традиций государственности и негласных контрактов между различными центрами силы. Транзит власти в России — это всегда процесс выработки внутриэлитного консенсуса в момент кризиса или завершения цикла.
Чтобы понять природу российского транзита, нужно обратиться к истории. В 1613 году, в Смутное время, когда решался вопрос о высшей власти, военными героями, спасшими страну от польской интервенции, были князь Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин. Казалось бы, по логике «силовиков» и «героев», по логике западной аналитики, царем должен был стать Пожарский — человек с военным авторитетом, спаситель Отечества. Но Земский собор выбрал 16-летнего Михаила Романова.
Почему? Потому что российская политическая машина в моменты кризисов ищет не самого сильного или самого «заслуженного», а фигуру консенсуса. Романов был молод, не был замешан в недавних боярских интригах, не представлял угрозы для амбиций других элитных групп и, главное, устраивал все основные кланы как компромиссная фигура. Он мог стать точкой сборки, вокруг которой могли договориться конкурирующие группировки.
Этот исторический пример хорошо иллюстрирует важную политологическую закономерность: в персоналистских режимах транзит власти — это не столько борьба за должность, сколько поиск фигуры, способной поддерживать внутриэлитный баланс. В современной политической науке этот механизм описывается через концепцию «элитного пакта» — неформального соглашения между ключевыми группами элиты о правилах игры и распределении гарантий. Такой пакт не обязательно оформлен документально; он может существовать как набор взаимных ожиданий и негласных обязательств. Но его наличие — необходимое условие стабильного транзита. Без него система входит в фазу турбулентности, чреватой расколом элит и потерей управляемости.
Современный транзит в России будет работать по схожей логике. На вершине власти окажется не тот, кто просто «договорится» с кланами, и не самый громкий «силовик», и не самый богатый «бизнесмен». Система выдвинет того, кто сможет обеспечить жесткий баланс интересов, став фигурой, приемлемой для конкурирующих корпораций (от оборонки до технологов), и при этом способной навязать этому балансу свою волю.
Этот человек должен:
1. Удовлетворить запрос силовых структур на гарантии безопасности и суверенитета.
2. Дать экономическому блоку понятные правила игры и ресурсы для развития.
3. Опереться на региональные элиты, не допустив центробежных тенденций.
4. Ответить на запрос общества, который ждет справедливости, стабильности и исторического оптимизма.
Борьба за курс: почему романтика не работает
Западная аналитика исходит из романтического тезиса: мол, у страны уже есть некий объективный «курс», и на вершине власти окажется тот, кто лучше всего его олицетворяет. Это в корне неверно и слишком романтично.
Тут они стали жертвами своей собственной пропаганды. Россия восстанавливает СССР? Россия хочет оккупировать Европу? Россия хочет разрушить демократию? Вот тебе и курс известен — выбирай, какой хочется.
Они игнорируют тот факт, что именно сейчас в России идет жесткая, скрытая борьба именно за определение этого курса.
«Курс страны» — это не высеченная в камне догма, не готовый рецепт, а вектор развития, который сейчас куется в горниле внутриэлитной дискуссии и конкуренции проектов. При этом, знающий российскую историю, хорошо осведомлен о том, что эта «ковка» происходит регулярно, с завидным постоянством и циклично. Только существование СССР обеспечило более или менее длительный период стабильности. Хотя, брежневский поворот к «разрядке» и «мирному сосуществованию двух систем» тоже можно принять историческую попытку «скорректировать» курс.
Сейчас Россия тоже на распутье. Технократы предлагают одну модель мобилизации и развития, государственники-имперцы — другую, идеологи-консерваторы — третью, либералы-западники (пусть и маргинальные) — четвертую. Каждая группа продвигает свое видение будущего России в условиях многополярного мира, технологического суверенитета и опоры на внутренние силы.
Преемник не будет пассивно «соответствовать» уже готовому курсу. Он станет тем, кто победит в этой борьбе и своим видением задаст этот курс.
В политологической литературе этот процесс описывается через концепцию «конкуренции проектов» внутри режимов. Согласно исследованиям, посвящённым эволюции постсоветских режимов, ключевым фактором транзита является не столько личность преемника, сколько содержание того проекта, который он представляет. Победа в транзите достанется тому, чья концепция будущего окажется наиболее жизнеспособной и сможет опереться на штыки, капиталы и административный ресурс. Тот, кто выиграет борьбу за определение курса, и окажется на вершине власти, потому что государственная машина автоматически адаптируется под победителя, объявив его видение «общенациональным». Это не пассивное соответствие, это активное конструирование реальности.
Ну а мы с вами, надеемся, остаемся конструктивистами? А значит, уверены, что социальная реальность конструируется!
Именно поэтому западные журналисты, пытаясь угадать «фамилию» из списка семи человек, промахиваются мимо сути. Они ищут менеджера для уже готового проекта. А российская политическая реальность прямо сейчас выбирает архитектора, который этот проект и создаст. И этот выбор будет сделан не в кулуарах вашингтонских аналитических центров, а в самой ткани российского государства, которое, как показывает история, всегда находит способ самосохранения и выбора своего лидера.
И тут прав Михаил Хазин, который в своем закрытом канале заметил, что дело не в том, что кто-то хочет взять власть, а в том, что экономическая модель, на которой она базировалась, рушится. То есть, неизбежность появления нового проекта «новой России» неизбежно.
Западные аналитики смотрят на российские должности, биографии, клановые связи — и не видят главного. Они не видят, что российская власть — это не сумма должностей, а живая система, которая в момент транзита сама находит своего лидера. Не того, кого «назначат», а того, кто сможет стать выразителем объективных интересов государства в его текущем историческом цикле. И этот лидер будет сформирован не внешними обстоятельствами, а внутренней логикой развития России, которая всегда была сложнее, глубже и мудрее любых западных схем.
Именно поэтому западные аналитики, пытаясь угадать «фамилию» из списка семи человек, промахиваются мимо сути. Они ищут ответ в таблицах и схемах, а он лежит в плоскости неформальных отношений, исторических прецедентов, ценностных ориентиров и скрытых процессов, которые не поддаются количественному измерению. Российская власть — это не математика, это живая ткань, и разгадать ее можно только понимая саму природу этой ткани, а не пытаясь разложить ее на удобные для западного ума категории.
И именно поэтому гадание на «семи претендентах» — это не анализ, а интеллектуальная игра в угадайку. Реальная политика сложнее, глубже и интереснее любых списков.
