Нынешняя электоральная кампания стала репетицией тихого транзита
Михаил Хазин в своем недавнем анализе, правда, на закрытом канале, поднял целый комплекс системных проблем, связанных с текущей электоральной кампанией. Его наблюдения вскрывают не просто отдельные изъяны избирательного процесса, но фундаментальные сдвиги в институциональном дизайне российской власти.
То, что мы наблюдаем сегодня, — это не просто «выборы без выбора», это сознательная инженерия по демонтажу последних элементов обратной связи между государством и обществом.
Феномен «Единой России»: не партия, а корпорация госменеджеров
Хазин справедливо задается вопросом о партийной принадлежности арестованных генералов, чиновников и «капитанов» бизнеса. Очевидно, что все осужденные губернаторы состояли в «Единой России» (ЕР). Что же касается силовиков (призыва Шойгу или иных группировок), то отсутствие у них партбилетов ЕР (за редкими исключениями) не отменяет их интеграции в систему.
В России «Единая Россия» давно перестала быть партией в классическом понимании этого слова (как инструментом выражения интересов определенной социальной группы или идеологии). Это институциональный картель и неопатримониальная корпорация государственных менеджеров. Членство в ЕР — это не идеологический выбор, а обязательная процедура присяги на верность действующей модели государства. Находиться на значимом посту вне этой «корпорации» в России невозможно, так как ЕР монополизировала доступ к административному ресурсу и механизмам перераспределения ренты.
Силовые элиты могут не иметь партбилетов, потому что их легитимность опирается на прямое отношение к силовому аппарату и вертикали личной лояльности, но они неразрывно вплетены в иерархию, которую ЕР обслуживает политически.
В США (мы это наблюдаем на всем протяжении срока Трампа) или Венгрии (это самый свежий пример) смена власти ведет к ротации элит. В России ЕР проиграть не может по определению, пока существует сама вертикаль, поскольку партия и аппарат государства здесь слились в единый организм. «Наемные элитарии» могут быть спокойны: их статус зависит не от электоральной поддержки, а от места в номенклатурной иерархии.
Асимметрия закона и «шрифтовой концлагерь»
Особое внимание следует уделить абсурдизации избирательного законодательства. Политменеджеры выстроили такой частокол ограничений, что ведение кампании превратилось в хождение по минному полю. При этом правоприменение носит откровенно асимметричный характер.
Сравните два кейса: на днях суд в Петербурге оставляет в гонке кандидата от «Яблока» Антона Костика (фонды с иностранными бумагами признаны «российскими», а кандидат — «непричастным»), и суд снимает коммуниста Михаила Матвеева из-за использования шрифтов в российской соцсети, на которые у него якобы не было прав, впрочем не было возможности и повлиять на выбор шрифтов.
Это классический пример карательного бюрократического произвола и управляемой правовой неопределенности. Закон используется не как регулятор, а как дубинка для точечного устранения неугодных. Абсурдность претензий (шрифтовой шрифт) служит двум целям: во-первых, создает резкие ограничения для остальных, во-вторых, снижает саму планку публичной политики до уровня бюрократической казуистики, уводя дискуссию от сути к формальным отпискам.
Конец общественного договора: выборы без диалога
В классической политологии выборы — это механизм заключения общественного договора. Это диалог, в котором элиты предлагают стратегию, общество ее обсуждает, а голосованием утверждает компромисс. Именно этот диалог формирует легитимность власти и обеспечивает стабильность системы в кризисные периоды.
Нынешняя российская кампания — это сознательный отказ от диалога. Более того, пресечение даже попыток организовать этот диалог. Власть самоустраняется от обсуждения острых проблем (бензиновый кризис, уничтожение маркетплейсов Wildberries и Ozon).
Политический менеджмент переходит от модели «мобилизационной легитимности» к модели «демобилизационной». Явка намеренно сушится, политическая активность маргинализируется. Государство больше не хочет отвечать за социально-экономическую повестку перед обществом. Единственным источником легитимности остается фигура Президента, но для выживания огромного государственного механизма опоры только на его рейтинг катастрофически мало. Институты, лишенные диалога с обществом, превращаются в симулякры. Тем самым выбиваются все остальные сваи из-под тяжелого государственного здания.
Бойкот элит: почему бизнес перестал «покупать» лояльность?
Михаил Хазин фиксирует важнейший тренд: денег на нынешних выборах нет. Почему? А дело в том, что элиты, крупные экономические субъекты демонстративно устранились от финансирования избирательных кампаний и лоббистских инструментов. Денег на политику не дают. Почему? Попробуем найти эти причины.
Редукция роли парламента. Бизнес понял, что Госдума больше не является центром принятия экономических решений. Депутаты не пишут законы, а лишь штампуют указы и инициативы, спущенные из Администрации или профильных министерств в рамках «экономики осажденной крепости». Инвестиции в лояльных депутатов больше не дают ROI (возврата инвестиций) в виде нужных бизнесу законов.
Смена центров влияния. Реальное распределение ресурсов сегодня происходит через госкорпорации, ВПК и закрытые межведомственные комиссии. Лоббизм ушел в тень и в исполнительную вертикаль; содержать «карманных» депутатов в Думе стало экономически бессмысленно.
Риск-менеджмент и комплаенс. В условиях жесточайшего внешнего давления и внутренних экономических трансформаций любой «грязный» политический кэш или сложные схемы финансирования кампаний становятся токсичными. Бизнес занят физическим выживанием и сохранением активов, а не политическим страхованием.
Национализация элит. Государство окончательно обозначило, что бизнес в России — это не партнер, а «дойная корова» и арендатор государственных ресурсов. Арендатор не финансирует владельца; он платит ему налоги и штрафы. Требование лояльности стало безальтернативным, что убило рынок политического спонсорства.
Пазл управляемого хаоса: кто и зачем это делает?
Мы видим картину, где общество принудительно исключено из повестки, бизнес ушел в глухую оборону, а острые темы (саботаж в экономике, проблемы маркетплейсов, топливные кризисы) замалчиваются или списываются на «объективные трудности» и «вредительство».
Возникает резонный вопрос: какова телеология этого процесса? Кто и зачем создает этот институциональный вакуум?
Здесь складывается зловещий, но логичный пазл. На ум приходят два фундаментальных сценария, которые, впрочем, могут переплетаться:
Реализация внешней воли (стратегическое ослабление). Консервация Госдумы в архаичном, неэффективном состоянии, отрыв элит от реальности и саботаж экономических решений выгодны внешним игрокам. Это ведет к накоплению системных ошибок, которые в среднесрочной перспективе (к 2027–2028 годам) могут привести к управляемому коллапсу или потере субъектности.
Подготовка к «юридически выверенному» транзиту. Гораздо более вероятный внутренний сценарий. Кому-то из властных группировок необходимо расчистить поле для транзита власти. Но этот транзит не будет силовым или кровавым — такие сценарии слишком рискованны.
Наоборот, формируется среда, в которой политическая субъектность общества обнуляется. Если явка минимальна, если парламент не отражает реальных настроений (так как эффективные силы устранились), если диалог с обществом заменен на административный диктат, то в момент «Ч» (например, при необходимости экстренной смены конфигурации власти или изменения конституционного строя) ни общество, ни парламент не смогут оказать сопротивления.
Что же имеем в итоге?
Текущая электоральная кампания — это не подготовка к будущему. Это стерилизация политического поля. Создается идеальный, «чистый» от народа и независимых элит институциональный вакуум.
В этот вакуум, по задумке архитекторов этого проекта, в момент кризиса должна будет бесшовно, «легально» и без сопротивления масс, войти новая (или обновленная старая) властная группировка. В чьих интересах она будет работать — вопрос, на который история, скорее всего, даст ответ еще до окончания текущего электорального цикла.
