Больше половины российских паспортов достается не работникам-мигрантам, а их семьям: нет в мире более «доброй» страны
С 2021 по 2023 год российское гражданство получили 1,8 миллиона иностранцев. Ещё 760 тысяч человек за тот же период оформили вид на жительство. Кто все эти люди? Ответ на этот вопрос долгие годы был скрыт за юридическими кодами в отчётах МВД. Ольга Чудиновских, кандидат экономических наук, заведующая лабораторией демографии экономического факультета МГУ, впервые применила к российской статистике классификацию по классам допуска – как это уже десятилетиями делают в США, Канаде и Европе. Результат шокирует: 56% новых паспортов уходят по линии воссоединения семей – супругам, детям, родителям. И лишь 0,6% – высококвалифицированным специалистам, инвесторам, предпринимателям и выпускникам российских вузов.
Шесть десятых процента против пятидесяти шести. Пока государство утверждает одну концепцию миграционной политики за другой, обещая сделать страну магнитом для талантов, реальный учёт фиксирует паспортный конвейер для родственников. Как так вышло, почему это опасно и что делать – в эксклюзивном материале «Профиля», основанном на уникальном исследовании.
Россия – одна из немногих крупных экономик мира, где миграционная политика последние два десятилетия находится в центре острейших общественных дискуссий.
С одной стороны, страна испытывает острую потребность в притоке рабочей силы: население сокращается, рождаемость падает, трудоспособных граждан становится меньше с каждым годом. Демографическая яма 1990-х даёт о себе знать, и без миграционного прироста экономике просто нечем будет заполнять вакансии – от строителей и водителей до врачей и инженеров.
С другой стороны, миграция воспринимается значительной частью общества как источник угроз: культурные различия, нагрузка на социальную инфраструктуру, рост преступности, изменение этнического облика городов. В этом противоречивом контексте принимаются концепции, программы, законы. Но, как часто бывает, реальность оказывается гораздо сложнее и непригляднее любых политических деклараций. Долгое время мы не имели объективных данных о том, кто именно получает в России вид на жительство и гражданство.
Официальная статистика Росстата фиксирует миграционный прирост, но не отвечает на вопрос «по какому праву». Ведомственная отчётность МВД – это кладезь информации, но она представлена в форме, недоступной для обывателя и даже для большинства исследователей.
Ситуацию кардинально изменило исследование Ольги Чудиновских, которая не просто получила доступ к уникальным данным, но и создала инструмент для их осмысленного анализа. Чудиновских работает на экономическом факультете МГУ имени М.В. Ломоносова более десяти лет. За это время она накопила колоссальный опыт работы с формой 2-РД – это регламентная статистическая отчётность, которую МВД России разрабатывает с 2010 года. Там учтены буквально все решения о выдаче разрешений на временное проживание (РВП), видов на жительство (ВнЖ) и приёме в гражданство. Каждое решение имеет юридическую силу, каждая цифра проверена и заверена.
Это не опросы, не выборочные оценки, не экспертные предположения – это полный административный учёт. Но чтобы извлечь из этих таблиц смысл, нужно разобраться в хитросплетениях законодательства. В колонках отчёта – не «семья» и «работа», а ссылки на подпункты и пункты статей: «пп. 1 п. 2 ст. 8 Федерального закона №115», «п. «в» ст. 14 Федерального закона №62». Расшифровка этих кодов требует серьёзной юридической подготовки. Например, подпункт 1 пункта 2 статьи 8 – это иностранцы, родившиеся на территории РСФСР и состоявшие в прошлом в гражданстве СССР. Подпункт 2 – дети до 18 лет, чьи родители имеют вид на жительство. Пункт «в» статьи 14 – родители совершеннолетних граждан России. И таких позиций – десятки, если не сотни.
Чудиновских взяла на себя титанический труд объединить их по логическому смыслу в пять укрупнённых классов, аналогично тому, как это давно делается в международной практике.
Вот эти классы.
Первый – «воссоединение семей». Сюда входят супруги, несовершеннолетние дети, родители, а также, в ряде случаев, братья, сёстры, бабушки, дедушки и другие родственники граждан России или обладателей вида на жительство. Это самый большой класс, и, как выяснилось, он же – самый проблемный.
Второй – «носители человеческого капитала». Это те, кого в идеале должна привлекать любая развитая страна: высококвалифицированные специалисты, IT-специалисты, инвесторы, индивидуальные предприниматели, выпускники российских вузов с отличием, победители конкурса «Россия – страна возможностей».
Третий класс – «этнокультурные связи» – участники Государственной программы переселения соотечественников и носители русского языка.
Четвёртый – «преференции по гражданству страны» – граждане отдельных государств, в основном стран СНГ, для которых установлены упрощённые процедуры. Сюда, например, входят казахи, молдаване, украинцы, которые могут получать российское гражданство по ускоренным схемам.
Пятый, самый маленький, – «урегулирование статуса» – лица, чьё гражданство было ранее прекращено или признано недействительным, и теперь они его восстанавливают.
Отдельно Чудиновских пыталась выделить класс «убежище», но не смогла: с 2014 года вынужденные мигранты практически не попадают в статистику видов на жительство и гражданства, поскольку их перенаправляют в Госпрограмму соотечественников, а многие из них уже имеют российские паспорта. В 2023 году статус беженца получили всего 16 человек, временное убежище – около 7 тысяч, что на фоне миллионов выданных статусов не меняет общей картины.
Когда исследовательница применила эту классификацию к данным за 2021–2023 годы, проявилась пугающая закономерность.
В 2023 году на «воссоединение семей» пришлось 48% всех разрешений на временное проживание и видов на жительство (в сумме) и 56% всех принятых в гражданство. Это означает, что каждый второй новый российский паспорт был вручён не за профессиональные заслуги, не за инвестиции, не за вклад в культуру или науку, а исключительно из-за наличия родственных связей.
Для сравнения: «носители человеческого капитала» в том же году дали 3,7% по видам на жительство и 0,6% по гражданству. Шесть десятых процента – это меньше одной сотой от общего потока. Если перевести в абсолютные числа, то по семейной линии в 2023 году гражданство получили более 600 тысяч человек, а по экономическому каналу – чуть больше 6 тысяч.
Разрыв – в сто раз. Шесть тысяч против шестисот тысяч – это не просто перекос, это системное искажение всей миграционной политики. Такое соотношение сохранялось все три анализируемых года: доля семейного канала никогда не опускалась ниже 45% по видам на жительство и 50% по гражданству, а доля экономического – никогда не поднималась выше 4% и 1% соответственно. Тренд устойчивый, и ничто не говорит о том, что он меняется.
Эти цифры ставят под удар все официальные концепции миграционной политики последних лет. В Концепции 2019–2025 годов, как и в новой, утверждённой в октябре 2025 года на 2026–2030 годы, главными приоритетами названы привлечение соотечественников, квалифицированных кадров, предпринимателей, повышение миграционной привлекательности, создание условий для интеграции. В этих документах – десятки страниц благих намерений, планов, целевых показателей.
Но статистика говорит, что реальность движется в противоположную сторону. Мы не привлекаем тех, кого декларируем. Мы привлекаем родственников. Причём, как неоднократно признавало само МВД, этот канал активно используется для фиктивных браков и фиктивного отцовства. Институты, призванные укреплять семьи, превратились в криминальный инструмент легализации.
По данным ведомства, около 40% разрешений на временное проживание выдаётся на основании заключения брака с гражданином России, а почти 50% видов на жительство – на основании наличия общих детей с российским гражданством. То есть главные «ворота» в страну открываются через штамп в паспорте или запись в свидетельстве о рождении. Это юридические факты, которые почти невозможно оспорить, даже если они фиктивны.
Особенно ярко это видно на примере отдельных стран происхождения. У выходцев из Таджикистана и некоторых других государств Центральной Азии доля семейного канала в натурализации достигает 70–86%. Это означает, что подавляющее большинство новых граждан из этих республик – не врачи, не инженеры, не программисты, а люди, которые заключили брак с россиянином или россиянкой, либо имеют детей от граждан России.
И далеко не всегда эти браки и родства являются подлинными. Существует целый теневой рынок услуг: за сумму от 200 до 500 тысяч рублей можно найти гражданку России, которая согласится зарегистрировать брак, а через год-два «супруг» получает вид на жительство, затем паспорт, разводится и начинает тянуть своих реальных родственников – родителей, братьев, сестёр, бабушек.
Каждый новый паспорт становится «якорем» для следующей волны, и лавина растёт экспоненциально. Это классическая схема цепной миграции, которую в США, например, стараются ограничивать, сужая круг родственников, имеющих право на воссоединение. У нас же круг максимально широк, и механизмы проверки минимальны.
Международное сравнение делает ситуацию ещё более наглядной и тревожной. В США, где семейная иммиграция традиционно доминирует, в 2023 году на неё пришлось 66% всех выданных видов на жительство (так называемых «грин-карт»). Казалось бы, даже больше, чем у нас. Однако экономический канал в США дал 12% – это в двадцать раз больше, чем наш показатель 0,6%. При этом в американский семейный класс входят только ближайшие родственники: супруги, несовершеннолетние дети и родители граждан. Никаких братьев, сестёр, дядей и тёток – только ядерная семья.
В Канаде и Австралии картина принципиально иная: там экономическая иммиграция составляет более половины потока – 53% и 56% соответственно (данные за 2017 год), тогда как семейная – лишь около четверти. Эти страны сознательно сделали ставку на квалификацию, создали системы балльной оценки, упрощённые процедуры для профессионалов, и их экономики выигрывают от притока талантов.
Россия же, которая постоянно говорит о необходимости конкурировать за лучшие умы, идёт по прямо противоположному пути, превращая семейный канал в монопольный. Мы даже не приближаемся к канадским показателям – мы от них уходим в обратную сторону. По сути, мы строим иммиграционную систему, где главный критерий – не способности, а родство.
Почему же «носителей человеческого капитала» так мало? Чудиновских в своём исследовании выделяет несколько ключевых причин, и каждая заслуживает отдельного разговора.
Первая – бюрократические барьеры. До ноября 2019 года большинство категорий, которые сейчас отнесены к «человеческому капиталу», не могли сразу претендовать на вид на жительство – только на разрешение на временное проживание в рамках квоты, которую регионы утверждали ежегодно. Квоты были невелики – в среднем по стране несколько тысяч на регион, распределялись непрозрачно, часто решение зависело не от потребностей экономики, а от личных связей с чиновниками.
С ноября 2019 года, когда вступили в силу поправки к закону «О правовом положении иностранных граждан», часть категорий получила право подавать сразу на вид на жительство, минуя РВП. Это был шаг вперёд, и Чудиновских отмечает его как позитивный.
Но, как показывают цифры, радикального эффекта не случилось. В 2023 году мы не видим существенного роста доли экономических мигрантов – она остаётся на уровне статистической погрешности. Очевидно, что одних законодательных лазеек недостаточно – нужна системная работа по привлечению, адаптации и удержанию талантов.
Вторая причина – экономическая непривлекательность России для высококвалифицированных кадров. Это, пожалуй, самый болезненный пункт. Заработные платы специалистов в России ниже, чем в странах Западной Европы, Северной Америки и даже в Китае. По данным международных сопоставлений, разрыв в оплате труда программистов, инженеров, врачей может достигать двух-трёх раз. Правовая защита слабее, судебная система непредсказуема, предпринимательские риски высоки.
Инвесторы боятся нестабильности, коррупции, отсутствия гарантий защиты собственности. Выпускники российских вузов, которых мы сами обучили, зачастую уезжают на Запад, потому что там им предлагают лучшие условия и понятные карьерные траектории. Россия проигрывает глобальную конкуренцию за таланты, и это отражается в статистике. Пока мы не создадим экономические стимулы для приезда профессионалов, никакие бюрократические упрощения не помогут.
Третья причина – искажение системы стимулов для самих мигрантов. Когда человек видит, что главный способ получить паспорт – это брак или ребёнок, он не будет заморачиваться с повышением квалификации, изучением языка до уровня носителя, вложением денег в бизнес. Зачем ему всё это, если можно просто жениться и через год получить гражданство? Система сама создаёт стимулы, и эти стимулы ведут в семейный канал, а не в экономический. Это классический пример того, как неверно выстроенные правила игры порождают нежелательные последствия.
Мигранты рационально выбирают самый лёгкий путь, и этот путь – семья. Мы сами, сами того не желая, сделали семейную миграцию главной, а экономическую – второстепенной.
Четвёртая причина, о которой Чудиновских говорит отдельно, – это ограниченность и несистемность самой программы привлечения квалифицированных кадров. У нас нет единого окна для специалистов, нет чётких критериев, по которым человек может претендовать на статус, нет прозрачной системы баллов, как в Канаде или Австралии. Вместо этого – разрозненные льготы для отдельных категорий, которые постоянно меняются, запутанные процедуры, долгие сроки рассмотрения. В результате даже те, кто мог бы приехать, предпочитают страны с более предсказуемыми и дружелюбными системами.
Чудиновских также обращает внимание на объективные ограничения своего подхода, которые важно иметь в виду при интерпретации результатов. Во-первых, часть разрешений на временное проживание и видов на жительство невозможно распределить по классам, потому что основания для их выдачи не указаны. Например, РВП, выдаваемые в рамках ежегодной квоты, не детализируются по категориям – они просто идут общей массой.
То же самое касается видов на жительство, выданных на основании РВП: когда человек сначала получил РВП, а потом на его основе ВнЖ, в статистике ВнЖ основание не уточняется, считается, что оно уже было определено ранее. Это означает, что реальная картина может несколько отличаться от той, что мы видим, – и, вполне возможно, перекос в сторону семейного канала ещё сильнее, поскольку именно по квоте выдаётся большинство РВП, а они, как правило, идут без разбора.
Во-вторых, мы имеем дело с формальными классами допуска, а не с истинными причинами миграции. Человек может приехать как «высококвалифицированный специалист», а на самом деле воссоединяться с семьёй. И наоборот, человек может оформить вид на жительство как супруг, но на самом деле иметь востребованную профессию и работать по специальности. Но для анализа миграционной политики важны именно формальные каналы: какие «ворота» использует государство для приёма мигрантов, как они трансформируются с изменением законодательства. И эти «ворота» сегодня – почти исключительно семейные.
Что же делать? Чудиновских, как добросовестный исследователь, не даёт готовых политических рецептов – это не её задача. Но цифры, которые она получила, сами подсказывают очевидные направления для реформ.
Во-первых, необходимо ужесточить требования к семейной миграции. Проверять подлинность браков – не формально, по документам, а реально, с выездами на место, с опросами соседей, с проверкой совместного проживания, общих расходов, совместных фотографий. Ввести требования к доходу приглашающего, как это делается в Германии: супруг-гражданин должен доказать, что может содержать семью без помощи государства, что у него есть достаточный заработок и жильё. Ввести обязательный экзамен на знание языка и основ законодательства для всех, кто претендует на статус через семейный канал, – чтобы даже при подлинных браках мигрант интегрировался в общество. Это сразу отсечёт фиктивщиков и снизит давление на этот канал, оставив его для тех, кто действительно создаёт семью в России.
Во-вторых, радикально упростить процедуры для экономических мигрантов. Убрать квоты на РВП для квалифицированных специалистов – сделать его автоматическим при наличии трудового контракта по востребованной специальности. Сократить сроки получения вида на жительство до нескольких месяцев, а не лет. Дать право на гражданство через три года работы, а не через пять, как сейчас. Создать «зелёный коридор» для выпускников российских вузов – пусть они видят, что оставаться в России выгодно и легко, а не мучительно. Упростить налоговый режим для предпринимателей-иммигрантов, гарантировать защиту их инвестиций от рейдерских захватов. Эти меры давно апробированы в других странах и дают результат.
В-третьих, и это, пожалуй, самое важное, – начать публиковать миграционную статистику в открытом доступе, в классах допуска, с пояснениями и аналитикой, как это делают все развитые страны. Тогда общество сможет видеть, как выполняются концепции, и требовать отчёта, если цель не достигается. Прозрачность – лучший стимул для честности. Сейчас же МВД публикует лишь общие цифры, а детали остаются внутри ведомства. Предложенная Чудиновских классификация – это инструмент, который может использовать само МВД для формирования публичной отчётности. По её словам, потенциал данных формы 2-РД колоссален, и мы используем лишь малую его часть. Если бы эти таблицы выходили в открытом доступе с человеческими заголовками, а не кодами, каждый гражданин мог бы понять, что происходит.
Но пока мы имеем то, что имеем. За три года – 1,8 миллиона новых граждан, и лишь ничтожная доля из них – те, кто действительно мог бы принести стране пользу. Остальные – это родственники. И это не эмоциональная оценка, не публицистический выпад, а сухой остаток ведомственной статистики, которую Ольга Чудиновских впервые сделала доступной для понимания. Она не придумала эти цифры – она их просто честно посчитала, объединив десятки разрозненных пунктов закона в пять осмысленных классов. И показала нам зеркало, в которое мы боимся смотреть.
Возможно, именно с этого осознания и должна начаться настоящая реформа миграционной политики – не с очередной красивой концепции, а с признания того, что мы делаем всё не так, что наши приоритеты разошлись с реальностью, и что пора это исправлять.
Последствия этого перекоса далеко идущие и крайне опасные для страны. Экономика недополучает квалифицированные кадры – врачей, инженеров, программистов, учёных, предпринимателей. Это тормозит инновационное развитие, снижает производительность труда, ослабляет конкурентоспособность российских компаний на мировых рынках. Инвестиции не идут в страну, потому что инвесторы не видят для себя возможностей и гарантий.
Социальная сфера испытывает дополнительную нагрузку от притока низкоквалифицированных мигрантов, которые часто не работают официально, не платят налоги, живут на иждивении родственников или уходят в теневую занятость. Это создаёт напряжение на рынке жилья, в системе здравоохранения, в школах. Интеграция таких мигрантов проходит сложнее – они хуже знают язык, хуже адаптируются к российским реалиям, чаще замыкаются в этнических анклавах, что порождает социальную напряжённость и межэтнические конфликты.
И всё это происходит на фоне острейшей демографической проблемы: население России сокращается, трудоспособных граждан становится меньше, и страна нуждается в притоке людей, которые могут и хотят работать, платить налоги, создавать добавленную стоимость, а не просто получать паспорт и оставаться в статусе иждивенцев. А мы вместо этого импортируем родственников.
Можно, конечно, возразить, что семейная миграция – это священный гуманитарный механизм, который нельзя трогать. И это верно. Разлучать семьи неправильно, и никто не предлагает закрывать этот канал полностью. Но гуманитарный механизм не должен становиться главным, а тем более единственным.
Он должен быть сбалансирован с экономическими потребностями страны. Баланс – вот ключевое слово, которое сегодня отсутствует. Сегодня баланс нарушен катастрофически. Мы имеем ситуацию, где на один экономический паспорт приходится сто семейных. Это абсурд для любой страны, которая хочет развиваться. И если мы не хотим, чтобы через десять лет Россия превратилась в страну с низкоквалифицированной рабочей силой и без инновационного потенциала, нужно менять правила игры – и делать это быстро и решительно.
Исследование Ольги Чудиновских – это не просто научная работа, интересная узкому кругу демографов и миграциологов. Это тревожный звонок, который должен услышать каждый, кто принимает решения в этой сфере – от президента до региональных чиновников. И каждый, кто платит налоги и хочет видеть свою страну процветающей, безопасной и конкурентоспособной.
Потому что миграция – это не абстрактная тема, это вопрос нашего будущего. Кого мы впускаем – таких мы и получаем. Если мы впускаем родственников, мы получаем семьи. Если мы хотим получить профессионалов – мы должны создать для них условия. И начать стоит с честного взгляда на статистику, который нам подарила Ольга Чудиновских. Теперь этот взгляд есть у всех нас. Вопрос только в том, какие выводы мы из него сделаем.
