«Эх, Сталина на вас нет!»: анатомия коллективной инерции и ожидание чудесного преображения

Еще раз о феномене Сталина. И это далеко не в первый раз: однажды это уже было во времена позднего Брежнева, когда советское общество стало на глазах «разрыхляться». Тогда официальная риторика резко стала контрастировать с реальностью, в которой жило советское общество. Людям казалось, что стоит только навести порядок, и все наладится. Черо-белые потртреты Сталина тогда вывешивали на лобовые стекла автобусов, и это был вызов, протест против существовавшего положения. А с чем сегодня связан всплеск популярности Сталина? Об этом рассуждает доктор социологических наук Константин Антонов.

В 2008 году, когда в рамках телепроекта «Имя России» определялась фигура, наиболее точно олицетворяющая страну, Иосиф Сталин оказался в лидерах. Это бюло настолько неприятно для правящей группы, что официальные итоги были скорректированы.

Слишком высокий результат Сталина стал бы открытым вердиктом проводимому курсу. Уже тогда общество не просто вспоминало прошлое — оно формулировало конкретные претензии к настоящему. Выбор Сталина был оценкой, и оценкой отрицательной: граждане фиксировали разрыв между декларациями справедливости, суверенитета и служения общему делу и реальной практикой, где элита конвертировала власть в частную собственность, а социальные лифты работали по принципу родства и лояльности.

Либеральная пресса тогда вздрогнула, направив стрелы на темный русский народ, который вдруг стал чтить диктатора Сталина лишь потому, что он сам был воспитан в многовековом рабстве и так и по-прежнему мечтает о сильной руке хозяина.

На само же деле, это был осознанный протест отнюдь не раба. Сталин в том голосовании выступал не как призыв к необходимости вернуть диктатуру, а как индикатор недоверия к сложившейся модели управления.

Тогда, напомним, была очень популярна политтехнологическая байка, которую на все лады втердили и кремлевские и разного рода политологи – про общественный договор между властью и обществом и прочике мифы, сохранившиеся со времен эпохи Просвещения.

А народ интуитивно понимал: нас обманывают и за всеми этими разлагольствованиями и обещаниями социальных благ, кромется обычное жульничество, которое при Сталине, как считалось, было просто невозможно.

Поэтому общество не выбирает вождя, оно сигнализирует о дефиците доверия к власти. С тех пор запрос на «Сталина» не исчез, он лишь сменил регистр. Вместо открытого голосования мы получили эпизодические всплески в бытовом дискурсе: «Эх, Сталина на вас нет!», что является синонимом совсем уж резко критичного – «черти бы вас всех побрали!».

Социологи часто спешат списать этот феномен на «мифологическое мышление» или «историческую амнезию». Это удобная, но аналитически бесплодная версия. Она исходит из того, что современник неспособен удерживать в сознании противоречивые пласты прошлого. Реальность сложнее. Сегодняшний россиянин живёт в режиме полифонической исторической памяти: он знает о репрессиях, о дефиците, о страхе, но одновременно фиксирует индустриальный рывок, геополитический вес, дисциплину элит.

Конечно, на фоне нынешних 5% мировых космических запусков полет Гагарина, освоение космоса, первая в мире космическая станция в глазах современника выглядят не просто архивными достижениями, а живым эталоном утраченного государственного стандарта.

На фоне сегодняшней зависимости от импорта, жутком отставании в высокотехнологичных отраслях и бытового потребительства советские самолёты, чистые продукты, «вкусная и полезная» еда перестают быть бытовыми воспоминаниями. Они превращаются в материальные доказательства того, что государство когда-то умело работать на перспективу.

Дефицит, очереди, идеологический контроль при этом аккуратно выносятся за скобки. Это не историческая амнезия. Это инструментальная, осознанная фильтрация. Современный человек не пытается реконструировать прошлое в его полноте. Он собирает из него контрастный фон для оценки настоящего: «тогда – качество, дисциплина, уважение к труду; сейчас – имитация, посредственность, всё под вопросом».

Сталинская эпоха в массовом сознании работает не как исторический период, а как измерительная линейка. Хочу подчеркнуть – современные граждане не ностальгируют по военным френчам, буденновкам, баракам или коммуналкам. Из той исторической эпохи и списка конкретных персонажей осознанно, а не в романтическом трансцедентном уграе, прагматично отбираются эталонные «гирьки», которые и выкладываются на весы. С их помощью сверяют текущую реальность.

Отсюда и рождается та самая иллюзия, которую часто принимают за примитивное мышление. На самом деле это не упрощение, а рациональная стратегия сравнения. В условиях, когда прямые политические каналы сужены, а публичная критика рискует быть маркированной как «нелояльность», историческая фигура становится безопасным языком для формулировки претензий. Ну кто в брежневские времена мог осудить гражданина за вывешенный на стекле портрет Сталина! Какие могли быть к нему претензии? Поэтому, не имея возможности открыто протестовать, граждане и прикрывались потретрами Сталина.

Но при этом по всей властной цепочке шли неформальные расопряжения не допускать такой манифестации – партийная власть понимала, что сталинский взор на черно-белой бумаге – это укоризна им, растрачивающим его, сталинское наследие. Партия была не против Сталина, а против тех смыслов, которые закладывали граждане, размещая его портреты.

Говоря «при Сталине бы такого не допустили», гражданин на деле произносит: «сегодняшние управленцы не соответствуют базовым ожиданиям от тех, кто наделён властью». Это не призыв к репрессиям. Это индикатор утраты доверия к текущей модели ответственности элит.

А сам Сталин в современном сознании работает не как историческая личность, а как удобный психологический клапан, джинн из лампы. Его вызывают не для того, чтобы реально менять систему, а чтобы снять с себя груз гражданской работы. Когда люди произносят «Эх, Сталина на вас нет!», они на самом деле говорят другое: «Нам лень или страшно самим разбираться с коррупцией, с неработающими судами, с бесхозяйственностью на местах. Пусть кто-то другой, сильный и беспощадный, сделает это за нас».

Это не призыв к диктатуре. Это рационализация бездействия. Образ Сталина берёт на себя функцию внешнего арбитра, который якобы наведёт порядок без участия общества. Он не требует от граждан солидарности, не просит их контролировать чиновников, не заставляет рисковать или договариваться. Он просто обещает результат — но только в обмен на отказ от политической субъектности.

В этом смысле Сталин — не сказочный волшебник, а символический делегат ответственности. Его «призывают» каждый раз, когда общество устает от необходимости самим чинить сломанные институты. Три главных запроса к нему — «почисти элиту», «верни справедливость», «сделай страну великой», — всегда сформулированы так, чтобы оставить гражданина в роли наблюдателя.

Это просьба не о созидании, а об аутсорсинге: явот сейчас лягу спать, а ты к утру «разберитесь», «покажи им всем Кузькину мать»!

Поэтому запрос на Сталина – не симптом деградации, а индикатор расхождения между требованием справедливости и желанием и способностью её достижения.

Гражданин, который сегодня вздыхает о «твёрдой руке», давно отказался от роли хозяина власти. Он выбрал модель контрагентных отношений. Это не рабство и не пассивность в классическом понимании. Это рациональная адаптация к институциональной среде, где власть воспринимается не как общее дело, а как внешний контрагент, с которым можно выстроить негласный договор.

Это отчетливо проявляется по отношению к СВО. Гражданин после ужина дома, читая новости в телеге, возмущается: почему так медленно продвигается армия на Украине! Вот был бы Сталин! При нем были Жуков, Рокоссовский, Конев… Они бы этот Киев давно бы уже взяли. А что с нынешних правителей взять! Напомним: гражданин на диване…

Или другое: я не пойду на выборы, все равно все подтасуют. Я не буду оспаривать итоги выборов на участке, потому что все это бесполезно. Я не буду принимать участие в агитации за кандидата, потому что я никому не верю.

Отсюда парадокс современной инертности: она не порождена невежеством, она институционально воспроизводится. Половина электората не идёт на выборы не из-за цинизма, а из-за калькуляции полезности: «мой голос ничего не изменит».

Другая часть голосует под давлением административного ресурса: «а что я могу поделать, я же бюджетник, меня с работы выгонят». Нарушения остаются безнаказанными не потому, что система всесильна, а потому, что никто не готов нести транзакционные издержки коллективного контроля. На уровне сельсовета или районной администрации мы видим не «кадровый голод», а отток политической субъектности: на должности идут не те, кто способен к публичной ответственности, а те, кто готов к тихому обслуживанию текущих потоков. Инертный гражданин здесь не жертва, а соавтор равновесия. Он предпочитает договор с властью, а не «хозяинство» над ней, потому что «хозяинство» требует ежедневной работы, солидарности, готовности платить за ошибки и принимать неудобные решения. Контрагентство же позволяет сохранить иллюзию выбора, не расплачиваясь за него гражданской зрелостью.

Именно в этот зазор между желанием порядка и неготовностью к его производству встраивается образ Сталина. Сталинские годы – не идеальная модель социального устройства.

Сталинская эпоха в сегодняшнем сознании – это не исторический образец, а удобная мысленная подпорка. Общество использует её с весьма утилитарной целью — чтобы снять с себя обязанность участвовать в настоящем. Вместо того чтобы самим выстраивать работающие институты, контролировать власть и нести ответственность за общественные решения, граждане мысленно переносят эту работу в ушедшее время, где, по их убеждению, жил такой герой, батыр, богатырь по фамилии Сталин, который все отладил и навел порядок.

Это не ностальгия. Это рационализация бездействия: проще поверить, что порядок когда-то уже был выстроен кем-то другим, чем признать, что его придётся создавать самостоятельно, ежедневно и с риском ошибок.

Отсюда рождается и образ самого Сталина. В массовом воображении он функционирует не как историческая фигура, а как джинн.

Поэтому совершенно бесполезны дискуссии о сталинском периоде, о противоречиях, о цене, которую пришлось заплатить за коллективизацию, индустриализацию. А про сталинские репрессии вообще говорить не следует – можно такую драгу спровоцировать!

Нынешняя «сталинская ностальгия» имеет природу, не связанную с исторической фактологичностью. Она функционирует не как обращение к прошлому, а как инструмент оценки настоящего: проекция текущих претензий, способ делегировать ответственность за «наведение порядка» и рационализация гражданской пассивности. Это не память, а запрос на справедливость, сформулированный в обход реальных политических каналов. Фигура Сталина используется здесь не для реконструкции эпохи, а как безопасный язык критики нынешних элит и как символическое оправдание нежелания общества самим участвовать в строительстве работающих институтов.

Но исторически и прагматически эта итерация бесплодна. Джинн не выскочит из лампы. Порядок не наведётся по мановению воли. Сталин не вернётся, чтобы лично проверить отчётность сельсовета, уволить некомпетентного министра или наказать коррупционера в погонах. Реальные механизмы государства — суды, бюджеты, кадры, контроль — не чинятся символическими призывами. Они требуют ежедневного участия: граждан, которые ходят на выборы не под давлением, а осознанно; жителей, которые задают вопросы на собраниях и требуют ответов; профессионалов, которые готовы идти во власть не ради статуса, а ради результата.

Сталинская эпоха не оставила нам готового рецепта. Она оставила другой урок: великие достижения рождались не потому, что один человек всё решил, а потому, что миллионы людей работали, верили, рисковали, ошибались и исправляли. Сегодняшний запрос на порядок не будет удовлетворён, пока граждане продолжают видеть в себе не соавторов государства, а его клиентов. Джинн не появится. Лампа останется пустой. И единственная сила, способная наполнить её смыслом, — это коллективная воля людей, готовых перестать ждать чуда и начать работать.

И всё же, что сегодня вселяет осторожный оптимизм? Конкретный пример коллективного действия – ситуация с принудительным изъятием и уничтожением скота в Новосибирской области. Ранее аналогичные схемы успешно реализовывались в других регионах, где местные жители принимали роль пассивных объектов административного решения. В Новосибирске жульё столкнулось с неожиданным ответом: сельские жители не согласились на роль статистов, а мобилизовались для защиты своих прав и человеческого достоинства.

Реакция ведомств оказалась предсказуемой: руководство Россельхознадзора оперативно смещает фокус ответственности на региональные власти, а правоохранительные структуры демонстрируют институциональную инерцию. Однако сценарий «откупиться молчанием» не сработал. Граждане решили не только защитить себя, восстановить справедливость, но и нказать жуликов: судебные иски, публичная фиксация нарушений, требование прозрачности процедур. Власти придётся проводить расследование и принимать меры не из доброй воли, а потому что цена игнорирования превысит цену разбирательства.

Ключевой механизм здесь – не бытовое «упрямство», а возникновение локальной гражданской солидарности, которая мгновенно масштабируется на общенациональный уровень. Общество реагирует не на абстрактные призывы, а на конкретный акт самоорганизации и готовности отстаивать свои границы реальными действиями. Равнодушие отступает там, где появляется видимая готовность платить за свои ценности временем, ресурсами и юридической работой.

Этот случай подтверждает главный тезис: порядок не спускается сверху по команде символического арбитра. Он формируется снизу, когда граждане перестают быть пассивными потребителями государственных услуг и становятся соавторами правовых процедур.

Надежда кроется не в ожидании «сильной руки», а в способности людей объединяться, действовать в правовом поле и требовать от институтов работы по назначению. Именно так – шаг за шагом, через конкретные дела и отказ от делегирования ответственности – и собирается та самая гражданская субъектность, без которой никакая историческая или мифологическая фигура не способна создать устойчивый и справедливый порядок.

«Сильная рука», тот самый символический «Сталин» — это мы с вами, а не джинн из лампы.