Копить, а не вкладывать в развитие страны: власти продолжают жить по либеральным учебникам для аборигенов
Четыреста миллиардов долларов, вывезенных за рубеж под лозунгом стабильности, могли бы перестроить экономику. Вместо этого страна продолжает стерилизовать собственные ресурсы по учебникам, которые их авторы давно выбросили в мусорную корзину.
Министр финансов Антон Силуанов вновь заявил о необходимости довести объём Фонда национального благосостояния до покрытия трёх лет бюджетных расходов. Казалось, что даже Силуанов уже должен был научиться на горьком опыте, когда Россия потеряла из-за этой преступной политики не просто сотни миллиардов долларов, а шанс на развитие. Но нет, оказалось, что российские финансовые власти опять грезят о возврате к модели, которая уже дважды доказала свою неэффективность.
Депутат Госдумы, доктор экономических наук Оксана Дмитриева назвала эту политику бессмысленной. Цифры, исторические прецеденты и макроэкономическая арифметика подтверждают: копить нефтегазовые сверхдоходы в иностранных активах — значит финансировать чужие экономики, пока собственная задыхается от дефицита инвестиций.
Всё началось в 2004 году, когда нефтяные цены пошли в космос. Экономисты заговорили о «голландской болезни», инфляционных рисках и необходимости «стерилизовать» избыточные доходы. Так появился Стабилизационный фонд, позже разделённый на Резервный фонд и ФНБ. Формула казалась безупречной: всё, что превышает базовую цену на нефть, изымается из бюджета, конвертируется в валюту и размещается в иностранные облигации, депозиты и бумаги международных институтов.
На бумаге — страховка от кризисов. На деле — механизм системного вывоза капитала. Страна, страдающая от износа инфраструктуры, дефицита станков и технологического отставания, годами отправляла свои ресурсы на обслуживание казначейских бумаг США, еврооблигаций и зарубежных банковских портфелей. Логика была проста: копить на чёрный день, хранить в валюте, ждать. Практика показала, что ждать пришлось потерь.
История знает только два сценария использования таких резервов: либо они работают, либо их нет. В случае с российскими фондами они исчезали дважды.
Первый раз — в 2008 году. Около ста миллиардов долларов, размещённых в американские ипотечные облигации Fannie Mae и Freddie Mac, растворились в кризисе, который эти же бумаги и спровоцировали. Алексей Кудрин тогда уверял: активы конвертированы, потери минимальны. Но независимые оценки и последующая динамика фонда говорили об обратном: ликвидность заморозилась, рыночная стоимость обвалилась, а страна недополучила колоссальные доходы.
Второй удар оказался куда жёстче. В 2022 году более трёхсот миллиардов долларов золотовалютных резервов, куда юридически входили и средства ФНБ, были арестованы. ЦБ назвал ситуацию «учётной компенсацией», эмитировав рубли под заблокированные активы. Но эмиссию можно было провести и без предварительного вывоза национального богатства в юрисдикции, которые сегодня называют его враждебными.
Два случая, две потери. Обе — прямое следствие доверия к иностранным финансовым инструментам в эпоху, когда геополитика давно перевесила рыночную логику. Никто не был наказан, никто не сделал для себя уроки. Никто не извинился перед гражданами России за то, что их обокрали.
Почему же эта модель продолжает жить? Потому что она удобна для финансового сектора. Изъятие нефтегазовых доходов из внутреннего оборота формально гасит инфляцию, но одновременно душит кредитование реального сектора.
Ведь что сейчас получается: государство занимает деньги у собственных банков и населения через ОФЗ под высокие проценты, а «сбережения» размещает за рубежом под доходность, которая в разы ниже.
С 2005 года расходы на обслуживание госдолга превысили совокупный доход от управления средствами ФНБ в пять раз. Это не страховка. Это «мультипликатор вверх тормашками»: деньги, которые могли бы запустить цепную реакцию роста внутри страны, консервируются на иностранных счетах, где их экономический эффект работает на другие экономики. Выгоду получают банкиры, управляющие ОФЗ, и финансовые спекулянты, зарабатывающие на арбитраже между внешними резервами и внутренним кредитованием. Реальный сектор остаётся в позиции просителя.
Давайте на минуту отвлечёмся от макроэкономических схем и посчитаем, что дало бы стране сохранение этих ресурсов внутри. Сто миллиардов долларов — условные «кудринские» и «набиуллинские» триста — в пересчёте на реальные инвестиции это 30–35 триллионов рублей в ценах соответствующих периодов. При консервативном инвестиционном мультипликаторе 1,6–1,8 для российской экономики совокупный эффект мог бы составить 50–60 триллионов рублей добавленного ВВП за 10–15 лет.
Что это в реальности? Это 150–300 современных высокотехнологичных заводов: микроэлектроники, станкостроения, химической промышленности, глубокой переработки сырья. Это десятки исследовательских кластеров, переоснащённые вузы, система подготовки инженеров нового поколения. Это не абстрактные «социальные расходы», а конкретные медицинские центры, модернизированный жилищный фонд, логистические хабы, которые связывают регионы в единый рынок.
Каждый вложенный рубль генерирует мультипликативный эффект: новые рабочие места, рост налогов, развитие смежных отраслей. Вместо этого мы получили консервацию капитала за рубежом и хронический дефицит инвестиций в то, что делает экономику устойчивой.
Откуда взялась эта модель? Из макроэкономической ортодоксии 1980–1990-х, из доктрин, где главной целью считалось сдерживание государственного вмешательства и «стерилизация» сырьевых доходов.
Парадокс в том, что сама эта методика была списана с кейнсианских учебников западных либеральных экономистов, которые сами же эти подходы и опровергли. После кризиса 2008 года и особенно после 2022-го ведущие экономические институты признали: избыточная ориентация на внешние резервы усиливает уязвимость, а не снижает её.
Современная фискальная политика смещается в сторону внутренних инвестиций, суверенных фондов развития и контрциклического стимулирования реального сектора. Россия же продолжает воспроизводить архаичный шаблон, применяя его в условиях санкций, технологических ограничений и структурной перестройки. Получается, что мы бережём деньги по правилам, которые их же создатели уже пересмотрели.
Продолжать курс на накопление в ФНБ по старой схеме — значит сознательно тормозить экономику в момент, когда ей нужен рывок. Выгоду от этой модели получают финансовые посредники и игроки рынка госдолга. Реальный сектор, регионы и будущие поколения расплачиваются за это упущенными возможностями.
Жулье, которое десятилетиями выводит национальное богатство за рубеж под видом «финансовой стабильности», фактически наносит удар по долгосрочному развитию страны, лишая её инвестиционного дыхания и будущего.
Резервы должны работать внутри. Деньги, созданные на российской земле, должны строить российские заводы, финансировать российскую науку, создавать российские рабочие места. Иначе «копилка» останется просто красивым названием для механизма, который медленно, но верно отнимает у России завтрашний день.
фото: Сергей Карпухин / ТАСС
