Конец периода низких цен на нефть: в 2026 году рынок начнет трясти, к осени нефтяное изобилие закончится
В последние годы господствовала убедительная, но всё более иллюзорная картина: мир, потопленный в избытке нефти, не нуждается в дорогой сырьевой модели прошлого. Сланцевая революция, как утверждали многочисленные аналитики, закрепила за США роль «крайнего поставщика», а ОПЕК+ превратился в амортизатор, сглаживающий волатильность. Однако к 2026 году эта логика резко теряет свою стабильность. Надвигается не просто коррекция рынка — формируется системный кризис предложения, способный поднять цены и переформатировать глобальные энергетические координаты.
Сланец больше не растёт — он сжимается
Согласно последним данным EIA (U.S. Energy Information Administration), добыча нефти в США впервые с начала сланцевой эры демонстрирует устойчивое год-к-году снижение. Прогноз на конец 2026 года — около 12,8 млн баррелей в сутки, что на 1 млн баррелей ниже пикового уровня 2025 года. При этом цена на WTI, необходимая для окупаемости новых проектов, по оценкам Rystad Energy, составляет $65–70 за баррель, а не $56, при которой текущая добыча едва поддерживается.
«Сланцевая модель исчерпала себя как драйвер глобального роста, — утверждает Бьёрнар Тонхауген, глава отдела исследований нефтяного рынка Rystad Energy. — Высокие темпы естественного падения добычи (30–40% в год) требуют постоянного притока капитала, но инвесторы уходят — они устали от волатильности и разочарованы в низкой доходности. Это не временная пауза, а структурный разворот».
Следствием становится колоссальный «невидимый дефицит»: ежегодно около 3 млн баррелей в сутки теряется из-за падения добычи на старых скважинах — почти половина всех естественных потерь в мире, согласно оценкам International Energy Agency (IEA). Ранее эта дыра закрывалась бурением новых скважин в Перми и Баккене. Сегодня — нет.
ОПЕК+ теряет резервные мощности
Пока сланец снижает темпы, ОПЕК+ не может и не хочет компенсировать разрыв. Саудовская Аравия уже второй месяц подряд сокращает добычу — в ноябре и декабре 2025 года — на 1 млн баррелей в сутки в рамках «добровольных ограничений». По данным ING Commodities, совокупные резервные мощности ОПЕК+ упали до 2–2,5 млн баррелей в сутки, что является минимумом с 2020 года.
«ОПЕК больше не играет в игру стабилизации по старой схеме, — отмечает Амрита Сен, главный аналитик Energy Aspects. — У Саудовской Аравии нет желания поддерживать рынок ценой собственных доходов, особенно на фоне масштабных инвестиций в не-нефтяные сектора. А другие страны, такие как Ирак или Казахстан, сталкиваются с внутренними ограничениями: в Ираке — политическая нестабильность и саботаж трубопроводов на юге страны, в Казахстане — инфраструктурный коллапс Каспийского трубопроводного консорциума (КТК)».
Действительно, по данным Центра анализа глобальной торговли (Global Trade Atlas), экспорт казахстанской нефти через КТК в первом квартале 2026 года снизится на 15–20% по сравнению с аналогичным периодом 2025 года.
Спрос растёт — и растёт агрессивно
Парадокс ситуации в том, что спрос на нефть демонстрирует устойчивый рост, особенно в США. По данным IEA, американский нефтяной спрос в 2025 году вырос на 2,1 млн баррелей в сутки, что более чем вдвое превышает изначальные прогнозы агентства. Такой скачок обусловлен не только восстановлением авиации и транспорта, но и ростом энергоёмких секторов — в первую очередь, ИИ-дата-центров и электролизного водорода, требующих мощных источников энергии.
«Рынок недооценил энергоёмкость «зелёной» трансформации, — поясняет Татьяна Митрова, старший научный сотрудник Оксфордского института энергетических исследований (OIES). — Ветряки и солнечные панели не заменяют нефть напрямую, а производство водорода, литий-ионных аккумуляторов и чипов — требует нефтехимии и стабильного базового энергоснабжения, включая дизельные генераторы».
Риск жёсткого дисбаланса: выше 50%
Всё это складывается в сценарий, напоминающий начало нефтяных кризисов прошлого: когда естественное падение добычи опережает ввод новых мощностей. Так было в 1970-х после пика добычи в континентальных США, и в 2000-х — после спада в Северном море и Мексиканском заливе. Сегодня аналогичную роль играет сланец.
Модели Goldman Sachs и JPMorgan указывают: если средняя цена на нефть не поднимется выше $75–80 за баррель в течение 2026 года, дефицит предложения к концу года может достичь 1,5–2 млн баррелей в сутки. Вероятность такого сценария аналитики оценивают в 55–60% — при условии, что не произойдёт глобальной рецессии.
Главный вопрос: кто заменит сланец?
Нет простого ответа. Россия, несмотря на рост экспорта в Азию, ограничена инфраструктурой — мощности ВСТО-2 ещё не введены, а арктические проекты («Восток Ойл») требуют десятилетий для масштабирования. Иран и Венесуэла остаются под санкциями. Бразилия и Гайана наращивают добычу, но их вклад — не более 0,7 млн баррелей к 2027 году, по оценкам Wood Mackenzie.
«Мир впервые за 20 лет сталкивается с ситуацией, когда нет нового “суррогата” для сланца, — резюмирует Дэниел Яргин, вице-президент S&P Global. — Ни одна страна или технология не готова заменить американский сланец как источник гибкости. Это не кризис цены — это кризис модели».
Новая нефтяная эпоха начинается не с избытка, а с дефицита
Прогнозируемый «нефтяной избыток» — миф, порождённый инерцией мышления. Реальность 2026 года — это жёсткий баланс, уязвимый к любым шокам: санкционным, климатическим, технологическим. Если сланец больше не способен компенсировать естественный спад, а ОПЕК+ не желает брать на себя роль «пожарной команды», мир вступает в эпоху структурного дефицита, которая может продлиться годы.
Для России этот сценарий несёт в себе как существенные риски, так и стратегические возможности. С экономической точки зрения, устойчивый рост цен на нефть выше $75–80 за баррель может обеспечить дополнительные нефтегазовые доходы в размере 2–3 трлн рублей в год, согласно расчётам Минфина и Центра макроэкономического анализа и краткосрочного прогнозирования (ЦМАКП).
Это позволит не только сократить бюджетный дефицит, который в 2025 году, по предварительным данным, составил около 2,3% ВВП, но и усилить финансовую устойчивость за счёт пополнения Фонда национального благосостояния, а также перенаправить средства на приоритетные национальные проекты — от демографии до импортозамещающей промышленности.
Более высокие цены снизят зависимость бюджета от внутренних займов и позволят сдерживать инфляционное давление, связанное с монетизацией дефицита. При этом, как отмечает Олег Никонов, декан факультета экономики Нефтегазового института, «в условиях устойчиво высоких цен на нефть у России появляется окно возможностей для структурной модернизации экономики — но только при условии, что сверхдоходы будут направлены не на текущие расходы, а на инвестиции в капитал и человеческий потенциал».
С геополитической точки зрения, возвращение энергетики в центр мировой повестки делает Россию краеугольным игроком глобальной энергобезопасности. На фоне сокращения предложения из США и нестабильности в Ближнем Востоке и Северной Африке, Москва становится ключевым гарантом энергоснабжения для стран Азии — прежде всего Китая, Индии и Турции, на долю которых уже приходится более 70% российского нефтяного экспорта. Эта роль усиливается в условиях, когда Европа, несмотря на декларации о «диверсификации», продолжает испытывать структурный дефицит энергоресурсов и вынуждена косвенно закупать российскую нефть через третьи страны.
Как подчёркивает Сергей Караганов, декан факультета мировой экономики и мировой политики ВШЭ, «энергетическая зависимость Запада от России никогда полностью не исчезала — она лишь сменила формы. Сегодня, когда энергобезопасность становится вопросом национального выживания, Россия обретает не просто рычаг влияния, а статус системообразующего энергетического центра многополярного мира».
Таким образом, кризис предложения на мировом нефтяном рынке, если он материализуется, даст России не только экономическую передышку, но и возможность переформатировать свою роль в глобальной архитектуре — от поставщика сырья к архитектору новых энергетических коалиций. Однако реализация этого потенциала потребует не популистского распределения сверхдоходов, а стратегически выверенной политики, сочетающей фискальную дисциплину, долгосрочные инвестиции и дипломатическую инициативу.
