Аграрный сектор решено заморозить: весь и навсегда — продажи техники упали до минимума, долги выросли до максимума
Эти цифры выглядят как очередная статистическая аномалия переходного периода: продажи отечественной сельхозтехники в 2025 году сократились на 21,1 процента, экспорт упал на 13,3 процента, а рынок в целом рухнул на четверть. Самое страшное в том, что мы всего лишь за год научились спокойно к этому относиться, и это после пары лет бурного роста! А страшно потому, что Китай и наши враги прилагают максимальные усилия, чтобы обеспечить рост и не отстать от прогресса. А Россия, наоборот, спокойно и безмятежно констатирует падение по всем направлениям. На что надеемся?
Если быть честными перед самими собой, то эти цифры говорят о системном кризисе, а не о досадном недоразумении. И этот кризис ставит под угрозу технологическую независимость аграрного сектора и подрывает одну из немногих отраслей, демонстрировавших устойчивый рост в предыдущее десятилетие. Надо ли объяснять, почему? Наверное, Набиуллина и Силуанов считают, ч то булки на деревьях растут. А мы-то с вами знаем, что надо вспахать, заборонить, посеять, прополоть, кое-где полить, потом скосить, обмолотить. И для всего этого нужна техника – много и самая разная. И вот этой техники наши аграрии и лишены сейчас.
Когда тракторный парк стареет, а новые машины стоят на складах производителей, когда аграрии, еще недавно считавшиеся одними из самых рентабельных игроков на рынке, накапливают долги, превышающие триллион рублей, а энерговооруженность гектара пашни оказывается ниже албанской — перед нами не просто конъюнктурная просадка, а симптом глубокого разрыва между декларируемыми целями импортозамещения и реальными возможностями отечественной промышленности.
История этого кризиса начинается не в 2025 году, а гораздо раньше — в тот момент, когда российское сельское хозяйство, воспользовавшись благоприятной конъюнктурой мирового рынка зерна и государственной поддержкой, совершило стремительный рывок вперед.
Пик рентабельности растениеводства в 2020–2021 годах, когда маржинальность достигала 40–50 процентов, создал иллюзию устойчивого процветания. Аграрии активно обновляли технику, расширяли посевные площади, инвестировали в логистику.
Но уже к 2022 году начался обратный отсчет: избыточные урожаи давили на цены, себестоимость производства росла быстрее, чем доходы, а ключевая ставка Центрального банка, поднятая в ответ на внешние вызовы по архаичным методичкам Адама Смита, начала душить доступ к кредитам.
К 2025 году рентабельность растениеводства рухнула до 15–16 процентов — уровня, при котором обновление технического парка становится экономически невыгодным. Аграрий, получавший ранее чистую прибыль в размере половины выручки, теперь вынужден выбирать между погашением долгов и покупкой нового трактора. Выбор, как правило, делается в пользу первого.
Этот выбор отразился на каждом сегменте рынка сельхозтехники с математической точностью.
Пресс-подборщики — минус 36,7 % а, всего 762 единицы за год.
Зерноуборочные комбайны — минус 30,9%, 2210 машин против трех с лишним тысяч годом ранее.
Тракторы — минус 31,1 % в среднем по году, а в октябре 2025-го падение достигло 46,7 процента: российские заводы выпустили лишь 388 машин против 728 в октябре 2024 года.
Даже «Ростсельмаш», флагман отрасли, вынужден был сократить производство на 30 % и вдвое урезать инвестиции в модернизацию. Завод, еще в 2024 году выпускавший 3200 комбайнов и 1100 тракторов, в 2025 году перешел на трехдневную рабочую неделю.
При этом производители к концу года подошли с рекордными запасами непроданной техники — машины, собранные в расчете на прежний спрос, теперь простаивают на складах, создавая угрозу ликвидности для самих предприятий.
Цепная реакция запущена: снижение производства техники ведет к сокращению заказов у металлургов и комплектующих предприятий, что в свою очередь усиливает давление на занятость и региональные бюджеты.
Однако техническое оснащение — лишь вершина айсберга. Под поверхностью воды скрывается куда более серьезная проблема: энерговооруженность российского сельского хозяйства, которая на протяжении десятилетий остается на уровне развивающихся стран.
По данным отраслевых исследований, энергообеспеченность полей в России составляет в среднем 150–200 лошадиных сил на сто гектаров пашни. Для сравнения: в странах Европейского союза этот показатель достигает 900 л.с., в Соединенных Штатах — 1600 л.с.
Даже Албания, чья экономика традиционно считается одной из наименее развитых в Европе, демонстрирует более высокую энерговооруженность своих сельхозугодий.
Эта цифра не просто статистический курьез — она определяет производительность труда, себестоимость продукции и конкурентоспособность на мировом рынке. Низкая энерговооруженность означает, что на один гектар приходится меньше техники, а значит, выше трудозатраты, дольше сроки проведения сельскохозяйственных работ, больше потерь урожая из-за несвоевременной уборки.
В условиях, когда аграрий уже не может позволить себе покупку новой техники из-за высокой ключевой ставки и низкой рентабельности, технологическое отставание становится не временной трудностью, а хроническим заболеванием отрасли.
Ключевая ставка ЦБ, достигшая 21 процента в октябре 2024 года и сохранявшаяся на этом уровне до конца года, стала катализатором кризиса. Даже после снижения до 16 процентов в декабре 2025-го стоимость кредитов для аграриев осталась запредельной: реальная ставка по краткосрочным займам, даже с учетом льготных программ, превышает 20 % годовых. При рентабельности производства в 15–16 % взять кредит на обновление техники означает гарантированно уйти в минус.
Министр промышленности и торговли Антон Алиханов, выступая в ноябре 2025 года на правительственном часе в Госдуме, прямо связал падение спроса на сельхозтехнику с высокой ключевой ставкой — признание, которое звучит как констатация неспособности монетарной политики учитывать специфику реального сектора.
Эксперт практики «АПК и потребительский сектор» компании Strategy Partners Артем Суворов добавляет к этому уравнению еще один критический фактор: цены на зерно и другую сельхозпродукцию продолжают снижаться на фоне мирового избытка предложения, в то время как себестоимость производства растет из-за дорогих удобрений, ГСМ и логистики.
Аграрий оказывается зажатым между молотом падающих цен и наковальней растущих издержек — классическая ловушка, из которой нет выхода без внешней поддержки.
Но и государственная поддержка, казалось бы, призванная смягчить удар, работает с обратным эффектом. Утилизационный сбор на сельхозтехнику, повышенный в пять раз с 1 января 2025 года, добавил к стоимости трактора мощностью 340 л.с. почти пять миллионов рублей — сумма, сравнимая со стоимостью самой машины в некоторых сегментах рынка.
Для тракторов мощнее 380 л.с. сбор достигает 7,7 миллиона рублей. При этом индексация утильсбора запланирована ежегодно на 15 процентов вплоть до 2030 года — мера, которая фактически блокирует импорт даже тех моделей, которые Россия пока не производит.
Результат не заставил себя ждать: продажи иностранной техники обрушились на 35 процентов, а интерес к китайским брендам, которые после ухода западных производителей заняли значительную долю рынка, начал снижаться из-за роста совокупной стоимости владения.
Ассоциация сельхозпроизводителей и сельхозкооперативов (АСХОД) констатирует, что участники рынка перешли от надежды на восстановление к пессимистичному ожиданию дальнейшего падения: «Акценты сместились от „возможно, продажи подрастут» к „хоть бы не упали»».
А знаете, что еще интересно? Жадность фраера-то и сгубила. Российские чиновники, принимавшие решения об утилизационном сборе, конечно же. Ничего не просчитывали – ткнули пальцем в небо и сказали: мы так решили, и так будет! А вышло все совсем иначе.
Российский утильсбор ставит под вопрос единство рыночного пространства ЕАЭС
Что и следовало ожидать: в рамках ЕАЭС страны оказываются не довольны, что на импорт автомобилей от них в России введён повышенный утильсбор.
Хотя в Москве говорят: например, в Казахстане меньше таможенная пошлина, НДС и акцизы, поэтому разница должна быть компенсирована на границе с Россией.
Однако, российские сборы касаются не только реэкспорта западной техники, но и произведенной/собранной в Казахстане, а это уже противоречит правилам единого рыночного пространства ЕАЭС.
В ответ Астана готовится ввести утильсбор на автомобили, а также сельскохозяйственную технику, поставляемую из России, а также из Белоруссии, потому что Минск аналогичным образом повысил свои сборы на импорт из Казахстана.
Но дело не только в сборах. Казахстан намерен полностью запретить поставки готовой российской и белорусской сельхозтехники на свои заводы, которые формально производят по лицензии такую продукцию, но на самом деле нередко ввозят уже готовые машины.
Параллельно нарастает долговая нагрузка, которая уже перешагнула психологическую отметку в три триллиона рублей. Кредиторская задолженность сельского хозяйства по состоянию на 1 декабря 2025 года составила 3 триллиона 10,5 миллиарда рублей против 2 триллионов 886,6 миллиарда годом ранее — рост на 4,3 процента. На первый взгляд, цифра кажется умеренной, но контекст меняет картину кардинально.
Во-первых, в декабре 2025 года начал расти объем просроченной кредиторской задолженности — с 55,1 миллиарда рублей в ноябре до 56,2 миллиарда в декабре. Это небольшой рост в абсолютных цифрах, но тревожный сигнал: предприятия начинают терять ликвидность.
Во-вторых, структура долгов указывает на хронический характер проблемы — это не краткосрочные кредиты под урожай, а долгосрочные обязательства перед поставщиками ГСМ, удобрений, семян и техники. Задержки платежей в этих сегментах создают цепную реакцию: поставщики сокращают отсрочку платежа, повышают цены, требуют предоплату — что еще больше усугубляет кассовые разрывы у аграриев.
Для сравнения, кредитование пищевой промышленности в ноябре 2025 года выросло в 1,4 раза по сравнению с ноябрем 2024-го, а просроченная задолженность увеличилась с 41,3 до 52,9 миллиарда рублей — признак того, что финансовый стресс распространяется от первичного производства к переработке.
Системный характер кризиса проявляется и в том, как он пересекается с другими вызовами национальной экономики. Снижение экспорта сельхозтехники на 13,3 процента до 15,6 миллиарда рублей — это не просто потеря выручки для заводов. Это сигнал о том, что российская техника теряет конкурентоспособность на внешних рынках, включая традиционные для СНГ страны.
При этом импортозамещение в сегменте высокотехнологичной техники — зерноуборочных комбайнов нового поколения, высокомощных тракторов, систем точного земледелия — продвигается крайне медленно. Российские производители по-прежнему зависят от импортных комплектующих, включая электронику, гидравлику и двигатели, что делает их уязвимыми перед санкционными ограничениями и колебаниями курса рубля.
Федеральная программа «Машиностроение 2025–2030» с бюджетом в 2,1 триллиона рублей декларирует достижение 80-процентной локализации, но реальные темпы импортозамещения в сельхозмашиностроении не превышают 3–5 процентов в год. Разрыв между амбициозными планами и реальными возможностями промышленности становится все более заметным.
Что же ждет отрасль в ближайшие годы? Официальный прогноз Минпромторга, ожидающий роста продаж в 2026 году, выглядит как упрямое игнорирование рыночной реальности.
Отраслевые эксперты единодушны в пессимизме: в лучшем случае — стагнация на уровне 2024 года, в худшем — дальнейшее падение. Единственная надежда, которую называют участники рынка, — возможный рост цен на зерно во второй половине 2026 года, который мог бы частично восстановить рентабельность аграриев.
Но даже в этом сценарии восстановление спроса на технику будет минимальным: после двух лет сокращения инвестиций парк сельхозмашин достиг критического уровня износа, и его обновление потребует не одного сезона.
Средний возраст тракторов в России уже превышает 18 лет, комбайнов — 16 лет. Для сравнения, в Европе этот показатель составляет 8–10 лет. Каждый год простоя в обновлении парка увеличивает технологическое отставание, снижает производительность труда и повышает риски потерь урожая.
Кризис сельхозмашиностроения — это не изолированное явление. Он обнажает фундаментальную противоречивость экономической политики, сочетающей жесткую монетарную дисциплину с декларируемыми целями технологического суверенитета.
Высокая ключевая ставка, призванная сдерживать инфляцию, одновременно блокирует инвестиции в реальный сектор. Утилизационный сбор, задуманный как стимул для развития отечественного производства, превращается в барьер для модернизации. Госпрограммы поддержки, выделяющие сотни миллиардов рублей на льготное кредитование, не компенсируют потери от падения рентабельности основного производства.
В результате мы наблюдаем парадокс: страна, экспортирующая рекордные объемы зерна и занимавшая ведущие позиции в мировом аграрном экспорте, оказывается неспособной обеспечить собственных производителей современной техникой. Энерговооруженность гектара пашни ниже албанской — эта фраза, возможно, станет символом эпохи, когда стремление к внешней независимости столкнулось с внутренней технологической уязвимостью.
Выход из кризиса потребует не точечных мер, а системной перестройки подхода к поддержке АПК. Снижение ключевой ставки ниже уровня рентабельности производства — необходимое условие для возобновления инвестиций. Пересмотр механизма утильсбора с введением гибких льгот для отечественных производителей и сельхозпредприятий — шаг к снижению барьеров для обновления парка. Но главное — осознание того, что сельское хозяйство не может развиваться в изоляции от машиностроения, а машиностроение — без доступа к финансированию и технологиям. Разрыв этой цепи в любом звене ведет к системному коллапсу.
Зима 2025–2026 годов может стать переломным моментом: либо власти признают масштаб проблемы и примут жесткие, но необходимые решения, либо кризис перейдет из фазы спада продаж в фазу массового банкротства предприятий — сначала сельхозпроизводителей, не способных обслуживать долги, затем машиностроительных заводов, лишенных рынка сбыта.
А следом за ними — целые регионы, чья экономика держится на аграрном секторе. История не прощает иллюзий, особенно когда речь идет о хлебе насущном.
