Где заблудился призрак, бродивший по Европе: трансформация «демократии» и «неторжество» коммунизма

Политолог Владимир Корнилов обратил внимание на то, что за глобальным шумом как-то незаметно прошла новость о том, что вчера была достигнута договоренность о формировании нового правительства Нидерландов. Причем правительства меньшинства! Как такое возможно в условиях демократии? О чем говорит этот феномен? На этот ответ отвечает доктор социологических наук Константин Антонов.

Человек, представляющий демократию в терминах «власть народа» и «народовластие», «справедливость» и «общественный консенсус», «свобода» и «гарантия прав меньшинства», конечно же очень сильно удивится от «голландского казуса».

Ну не может быть демократией власть меньшинства над большинством. И он будет не прав, потому что все перечисленное — метафоры, с помощью которых можно лишь описать чувства, возникающие при слове «демократия». А содержание этого феномена описывается совсем другими категориями и понятиями.

Итак, вернемся в Нидерланды. Там 9 января 2026 года было объявлено о формировании нового правительства — коалиции трёх партий: Партии свободы и демократии (VVD), Демократов-66 (D66) и «Зелёных левых» (GroenLinks–PvdA).

Согласно официальным данным ЦИК, на выборах в октябре 2025 года эти три силы получили соответственно 24, 17 и 25 мест в парламенте из 150 возможных — итого 66 мандатов, или 44 % голосов. И вот они и сформировали правительство. Именно — меньшинства. Тем не менее, оно будет признано легитимным — не потому, что выражает волю большинства, а потому, что в Европе сложилась «особая» форма демократии.

И этот случай — не исключение, а системный образец того, как устроена современная западноевропейская «демократия». Чтобы понять его суть, необходимо заново эксплицировать ключевые политические категории.

Демократия: от формы правления — к форме управления

В классическом определении, восходящем к Аристотелю и развитом в Новое время, демократия — это форма правления, при которой суверенитет принадлежит народу, и именно он определяет основы политического строя, направление экономической политики и внешнеполитический курс. Народ — субъект власти.

Сегодня эта логика инвертирована. Демократия стала формой управления, где народ — не субъект, а объект. Он больше не определяет форму правления; вместо этого ему предлагается управлять своими предпочтениями (эмоциями и чувствами) в рамках заранее заданных границ.

Эти границы устанавливаются не избирателями, а стратегически гомогенной элитной группой, в которую входят представители крупных партий, центральных банков, наднациональных бюрократий (ЕС, МВФ), корпоративных медиа и академических истеблишментов. То есть, за незыблемость этих границ отвечают системные партии.

Внутри этой группы возможны операционные разногласия — например, по темпам декарбонизации или размеру социальных выплат, — но по стратегическим вопросам (членство в ЕС и НАТО, открытость рынков, либеральная миграционная политика, отказ от промышленного суверенитета) консенсус нерушим.

Именно поэтому правительство в Нидерландах может быть сформировано при поддержке менее половины избирателей: его легитимность измеряется не электоральной базой, а степенью соответствия этому элитному канону.

Легитимность партий, создавших коалицию, не в электоральной поддержке, а в идеологической лояльности.

То же самое происходит в Германии, Франции, Испании: вне зависимости от того, кто побеждает на выборах, страной продолжает управлять та же бюрократическая, медиа- и финансовая элита, которая определяет повестку задолго до начала избирательной кампании.

Партии становятся брендами, а не носителями идеологий. Разница между ними — в тональности, а не в содержании. Именно поэтому смена власти редко влечёт реальные изменения в политике.

Выборы: от альтернатив — к вариациям

В классических определениях выборы являются механизмом определения альтернатив: между социализмом и капитализмом, между нейтралитетом и военным блоком, между протекционизмом и свободной торговлей. И такое в новейшей истории Европы уже было.

Сегодня же выборы — это не альтернативность, а вариативность — не столкновение альтернативных точек зрения, в том числе, на стратегию развития страны, а техническая процедура по поиску вариаций внутри единого неолиберального консенсуса.

Избиратель выбирает не «что», а «как»: как быстро повышать пенсионный возраст, как распределять субсидии на электромобили, как модернизировать цифровую идентичность граждан. Его не спрашивают о том, «нужна ли нам «зеленая энергетика»? Максимум, о чем его спросят, так это о том, «какую долю ВИЭ ввести к 2030 году — 50% или 70%?» и «за чей счёт финансировать переход?»

Вариативность — это выбор внутри парадигмы; альтернативность — выбор между парадигмами.

Границы допустимого дискурса очерчены заранее. Любая попытка выйти за них — например, предложить выход из ЕС, ввести валютный контроль или ограничить иммиграцию — автоматически маркируется как «угроза демократии».

Таким образом, выборы теряют свою трансформативную функцию и становятся процедурой ротации управленческого персонала. Ну, а поскольку персоны взращиваются, воспитываются в этой замкнутой среде, то в лице фон дер Ляйен, Каллас, Бербок, Павела, Рютте, Стубба и прочих им подобных полоумных и малограмотных мы наблюдаем не что иное, как политический инбридинг, со всеми вытекающими последствиями.

Оппозиция: от политического противостояния — к административному компромиссу

Демократия немыслима без оппозиции. Возникает вопрос: как же так, вы говорите фактически о деградации демократии, но в странах Европы, оказывается, есть реальная оппозиция! И она даже весьма смелая и решительная — вон как ее боятся системные партии!

Разбираемся! Традиционно оппозиция — это сила, которая предлагает альтернативную программу и борется за смену курса.

Сегодня же «конструктивная оппозиция» — это та, которая согласна не нарушать элитный консенсус. Её роль — не бросать вызов системе, а обеспечивать её стабильность через видимость парламентской борьбы.

То есть, оппозиция имеет право существовать, но только при условии, что она не ставит под угрозу систему. Как только партия начинает предлагать реальные альтернативы — выход из наднациональных структур, реставрацию национального суверенитета, пересмотр миграционной политики — она объявляется «антидемократической», «популистской» или даже «фашистской».

Это и произошло в Нидерландах — так называемые «несистемные» партии, такие как PVV Герта Вилдерса или FvD Торбена Браакмана в Нидерландах даже при высоких результатах (PVV заняла первое место на выборах 2023 года и сохранила позиции в 2025-м) остаются за бортом власти.

Их исключают не по формальным причинам, а по неформальному вето элит: они «неприемлемы», потому что ставят под сомнение саму архитектуру постдемократического режима.

Казалось бы, эти «несистемщики», получившие более трети голосов, могли бы бунт устроить, забастовки организовать, иными словами, вспомнить славные времена политической борьбы 1950-60 годов. Но они с радостью принимают статус «конструктивной оппозиции». Что за этим кроется?

Да то же самое — лицемерие нынешней европейской «демократической» системы. Роль конструктивной оппозиции — это когда элиты договариваются о «национальной стабильности» в условиях внешних вызовов (энергетический кризис, миграционное давление, военные риски в Европе). Это — не демократический мандат, а административный компромисс, замаскированный под него.

Исключения? Венгрия, Словакия, Чехия — и их пределы

Однако существуют кажущиеся исключения: Венгрия, где Виктор Орбан удерживает власть с 2010 года; Словакия, где Роберт Фицо вернулся к власти в 2023 году на платформе суверенизма; Чехия, где Андрей Бабиш победил с идеями национальной автономии.

Но даже в этих странах перемены ограничены. Ни одна из них не вышла из ЕС или НАТО. Ни одна не отказалась от евро (кроме Чехии, которая и не входила). Все они продолжают следовать бюджетным правилам Брюсселя и участвовать в санкционной политике против России — пусть и с оговорками.

Это говорит о том, что национальный суверенизм в Европе возможен лишь в рамках наднациональной клетки. Как только страна пытается выйти за её пределы — она сталкивается с финансовыми, медийными и бюрократическими санкциями, которые быстро сводят на нет любые реформы.

Экономическая модель: кризис без альтернативы

Европейская экономическая модель находится в глубоком структурном кризисе: деиндустриализация, энергетическая зависимость, демографический коллапс, рост государственного долга, утрата технологического суверенитета.

Однако никакая из системных партий не предлагает радикального пересмотра модели. Все решения сводятся к техническим мерам: субсидиям, «зелёным» инвестициям, цифровизации.

При этом фундаментальные вопросы — кто владеет производственными активами, какова роль государства в экономике, допустима ли экономическая зависимость от недружественных юрисдикций — остаются вне дискуссии.

Почему? Потому что элитный консенсус тождественен неолиберальной ортодоксальности. Любое отклонение от неё рассматривается как «популизм», то есть как угроза не столько экономике, сколько самой системе управления.

Это не демократия, а управляемый плюрализм — форма мягкого авторитаризма, прикрытая процедурными ритуалами.

И вот тут раздаются голоса комментаторов: мол, сколько лет живу, столько в России хоронят экономику Европы, а ей все нипочем!

«Почем», да еще как «почем»! Спросите у Евростата о практически нулевых темпах роста и спросите экономистов о том, что ноль роста для рыночной экономики смерти подобно. Нет нужды доказывать и падении производства, снижении загрузки мощностей… Так что, модель рушится на глазах. Почему еще не рухнула окончательно? А война на Украине вам не ответ на этот вопрос? Не за счет ли милитаризации экономика еще держится на плаву? Не благодаря ли «российской угрозе» им пока еще удается мобилизовывать население?

И вообще, если вы так долго живете, то должны были застать времена «расцвета демократии», когда, например, де Голль приостановил участие Франции в военных структурах НАТО, или когда европейские союзники отказались поддержать США в агрессии против Ирака без мандата ООН. А теперь сравните, что с «демократией» случилось сейчас. Не видите разницу?

Другие комментаторы обычно верещат: Хватит обсуждать Европу, посмотрите, что у нас в стране делается с экономикой! Правильно! А «делается» у нас то, что и в Европе — кризис модели. Мы же так быстро «интегрировались» в систему разделения труда. Причем, в самой извращенной форме: мы им нефть и газ, а они нам — товары и технологии. Да и все монетарные законы, придуманные для поддержания экономики Запада у нас в России исполняются. В европах на них уже давно забили, признав их ересью, а у нас свято им следуют. Так что, никуда мы без Европы.

Так что, подведем итог

Правительство Нидерландов, сформированное в январе 2026 года при поддержке 44 % избирателей, — не провал демократии. Это её логическое завершение.

Правительство меньшинства стало возможным благодаря тихому согласию оппозиции не блокировать его. В парламентской системе правительство не обязано иметь абсолютное большинство, если оно может избежать вотума недоверия. Достаточно, чтобы остальные фракции — даже не поддерживая программу — воздержались от активного саботажа.

Демократия больше не есть власть народа. Это — управление народом в интересах элитного консенсуса, прикрытое выборами, парламентскими процедурами и риторикой «ценностей», где легитимность определяется не количеством голосов, а степенью соответствия идеологическому канону.

Пока этот консенсус остаётся нерушимым, никакие выборы не изменят сути режима. И пока народ не осознает, что он стал объектом, а не субъектом, никакая победа на выборах не вернёт ему суверенитет.

Возникает вопрос — что делать?

Ответить на него можно и нужно это сделать: читать Маркса, Тома Пикетти, слушать Хазина. Это о теории. А если говорить о практике. То нужно активно заниматься своей экономикой. Россия уже столько раз упускала свой исторический шанс, ну хватит уже!