Историей движет не классовая борьба, а борьба идей: как коллективные грезы творят политическую реальность
Мы живем в мире, который всё меньше поддается логическому осмыслению в привычных категориях силы, интереса или идеологии. Международная политика напоминает хаотичный водоворот, где решения принимаются под влиянием эмоций и сиюминутных импульсов, а институты — от ООН до национальных правительств — теряют свой авторитет и способность что-либо контролировать. Чтобы понять корни этого хаоса, нужно заглянуть глубже экономических санкций и военных доктрин — в сферу коллективного бессознательного, в ту область, где рождаются и сталкиваются мифы, на которых держатся нации и цивилизации.
Именно об этом — о силе коллективного воображения — размышляют Александр Соловьёв, заместитель главного редактора журнала «Россия в глобальной политике», и французский политолог Стефан Розес, автор книги «Хаос. Очерк о коллективном воображении народов». Их идеи, пересекаясь и дополняя друг друга, позволяют увидеть в калейдоскопе сегодняшних событий не случайный набор фактов, а напряженную диалектику между устойчивыми формами коллективных грез и безжалостно изменчивой реальностью.
Идеи, которые правят миром: почему реальность безразлична к человеку
Соловьёв начинает с конструктивистской максимы: международные отношения — это поле, в первую очередь движимое идеями. Но не в том упрощенном смысле, что у лидеров есть идеологии. Речь о том, что сами базовые понятия, которыми мы оперируем — «национальный интерес», «угроза», «идентичность», — не являются раз и навсегда данными.
Они рождаются, живут и меняются в горниле общественной коммуникации, в непрекращающемся диалоге группы с собой и с окружающим миром. Это и есть коллективное воображение за работой: оно конструирует смыслы, из которых затем складывается политическая действительность.
Однако у этого процесса есть трагическая подоплека. Сама реальность, по выражению Соловьёва, «бесчеловечна, точнее, безразлична к человеку». Она не злонамеренна, она просто существует по своим, часто жестоким, законам. И коллективное воображение — это гигантская психологическая защита, попытка человеческих сообществ «очеловечить» эту безразличную реальность, вписать себя в её ткань, утвердить свою значимость. История, таким образом, движется не идеями самими по себе, а сложной, напряженной диалектикой между устойчивыми коллективными грезами и их вечным оппонентом — текучей, неподатливой реальностью.
2025 год стал наглядной иллюстрацией этой борьбы. С одной стороны, реальность в лице безличных сил глобализации и технологий оказывает беспрецедентное давление. С другой — коллективное воображение народов пытается выработать ответ, и этот ответ часто принимает архаичные, мифологические формы. Крайним проявлением этого стал феномен, который Соловьёв называет «персонализацией внешней политики».
Эпоха суверенов-демиургов: ответ на кризис обезличивания
Когда институты — и международные, и государственные — перестают работать, когда люди чувствуют себя винтиками в гигантской безликой машине неолиберальной глобализации, возникает запрос на человеческое, слишком человеческое. А лучше — на сверхчеловеческое. Нормативный универсализм Запада, с его правилами и стандартами, запугал мир не призраком гегемонии, а чем-то более экзистенциальным — обезличиванием, отрицанием уникальности, сведением сложности политического бытия к линейным схемам. Он отказал самобытности в праве на признание.
В ответ главными акторами на мировой сцене становятся не государства как абстракции, а суверены-демиурги. Лидер, наделяемый в общественном сознании почти магическими качествами, становится персонификацией национальной воли, носителем особого провидения, «превзошедшего все науки». Он — плоть от плоти коллективного воображения, ставшая плотью и кровью. Как иронично замечает Соловьёв, такому «сверх-Эго» гораздо проще найти общий язык с другим таким же «сверх-Эго», даже если это «Другой», чем с безликим бюрократическим аппаратом. Это возвращает нас к архаике прямой связи между вождем и племенем, минуя все промежуточные институты.
Язык этой новой/старой дипломатии тоже меняется до неузнаваемости. Он мечется между площадной бранью и сложным символическим ритуалом, напоминающим потлач, где важно не содержание, а демонстрация статуса и пренебрежения к ценности. А когда коммуникатору действительно нужно, чтобы его поняли, он вынужден заниматься культурным перекодированием, «переупаковывая» одну и ту же мысль для разных аудиторий. Но и это не гарантирует успеха, ведь для понимания нужно общее коллективное воображаемое — а его как раз и нет.
Ловушка самобытности: почему многополярность не станет справедливой
Ярчайший пример столкновения разных воображаемых — идея многополярности. В реальности, как подмечает Соловьёв, она сегодня — не гармоничный концерт равных, а процесс формирования изолированных кластеров. Внутри этих кластеров идут свои процессы нормативной фиксации, утверждения собственного уникального кода. Каждый такой полюс стремится не к диалогу, а к завершенности и универсализации своей собственной модели справедливости.
Здесь Соловьёв проводит изящную историческую параллель с древнекитайскими моистами, которые за две тысячи лет до Гоббса объясняли «войну всех против всех» именно разным пониманием справедливости у разных групп. Их рецепт был прост и суров: чтобы прекратить хаос, нужно установить единые стандарты, то есть универсализм. Но сегодня универсалистский проект переживает кризис, а альтернатива ему — не диалог равных, а новая версия сфер влияния. «Формирующаяся многополярность больше напоминает очерчивание зон безопасности, которые обеспечивают в первую очередь безопасность того, кто осуществляет влияние», — констатирует аналитик.
Стефан Розес развивает эту мысль, говоря о Глобальном Юге. После холодной войны, отмечает он, идеологический раскол «Восток — Запад» сменился культурным разломом «Запад — Глобальный Юг». Народы Азии, Африки, Латинской Америки объединены не общей идеологией, а общим желанием: модернизироваться, но не вестернизироваться. Они хотят утверждать общечеловеческие принципы, но не через абстрактный западный универсализм, а через признание своей политической и культурной субъектности. Это воображаемое — мощная сила, которая уже меняет расклады в ООН и на дипломатической арене.
Агония Европы: как союз, построенный на отрицании наций, сам оказался под угрозой
Наиболее драматично кризис коллективного воображения, по мнению обоих авторов, разворачивается в Европе. Розес безжалостно диагностирует: Европа за три десятилетия катастрофически ослабла, её доля в мировом ВВП неуклонно падает, а стратегическая мысль парализована. Причина — фундаментальное противоречие. Гений Европы всегда заключался в «конкретном универсализме» — умении созидать общее, не уничтожая многообразие наций, в диалоге между частным и общим.
Однако Евросоюз, увлекшись проектом наднациональной интеграции, пошел путем технократической унификации. Он попытался обойти нации, сблизить народы через единые экономические и бюрократические процедуры. Вместо «Европы наций» стала строиться «Европа против наций». Результат предсказуем: правящие элиты, перенявшие неолиберальные модели управления, оторвались от корней, от воображения и интересов своих народов. Общества ответили недоверием, изоляционизмом, ростом популизма.
Соловьёв обращает внимание на внутренний раскол европейского сознания: конфликт между мечтой о «федеральной Европе» и тягой к «Европе наций» усугубляется необходимостью противостоять «российской угрозе». Это приводит к сюрреалистическому требованию превратить «райский сад» в военный лагерь. Европа, по выражению Розеса, «выходит из Истории», рискуя стать вассалом более мощных игроков, потому что её институты больше не отражают дух её народов.
Французская трагедия: президент, застрявший между нацией и Брюсселем
Франция, как считает Розес, переживает этот кризис острее всех. Её коллективное воображение по своей природе проективно и универсалистски: французы мыслят себя как нацию с глобальной миссией. Однако на практике государственный аппарат вынужден тупо имплементировать директивы Брюсселя, вступающие в вопиющее противоречие с интересами и самоощущением страны.
Макрон, по анализу Розеса, стал идеальным воплощением этого разрыва. Его знаменитое «в то же время» было не просто риторическим приемом, а отражением глубокого раскола французской реальности. Он пытался совместить несовместимое: вертикаль национального суверенитета с горизонталью наднациональных рыночных сил. Он хотел быть одновременно Голлем и слугой неолиберальной «стартап-нации». Эта «стратегическая амбивалентность» привела к катастрофе: политика, непонятная ни народу, ни элитам, последовательные шаги, противоречащие друг другу, и в итоге — полный паралич власти и беспрецедентное недоверие.
Розес, долгое время работавший в ближнем кругу французской политической элиты, делает жесткий вывод: Макрон не остановил деградацию, а резко её ускорил. Высокомерная попытка реформировать «упрямых галлов», игнорируя их коллективное воображение, поставила страну на грань управленческого коллапса. Выход он видит только в радикальной трансформации — восстановлении связи между народом и властью и пересмотре основ ЕС в сторону «Европы наций».
Россия и Запад: диалог глухих, или почему Киссинджера не услышали
Особое место в этом анализе занимает российско-западное противостояние. Розес дает глубокий, лишенный пропагандистских штампов анализ русского коллективного воображения. Он напоминает, что западные элиты, особенно американские неоконсерваторы, совершили роковую ошибку, воспринимая Путина как постсоветского менеджера, а не как выразителя векового русского имперского сознания.
Это сознание, по Розесу, сформировано жизнью на огромных открытых пространствах без естественных границ, многовековой угрозой вторжений и особым, православным сплавом духовного и национального. В этой системе координат фигура царя-защитника — от Ивана Грозного до Сталина — является архетипической. Запад, уверенный в силе экономической взаимозависимости, переоценил свои рычаги влияния и недооценил силу этой исторической матрицы. «Они были убеждены, что в случае масштабного конфликта русский народ отвернётся от него. Русский народ велик, отважен и обладает выдающейся культурой; он мог бы быть мостом между Европой и Азией», — сожалеет Розес.
При этом он столь же трезво указывает на ошибку российской стороны: недооценку формирования отдельного украинского национального самосознания, нежелающего довольствоваться ролью младшего брата. Трагедия, по его мнению, была не неизбежна. Её можно было предотвратить, если бы Украина развивалась как нейтральное, федеративное государство с гарантиями безопасности как от России, так и от НАТО. Но логика конфронтации, отвечавшая духу времени и запросам коллективных воображений по обе стороны баррикад, взяла верх.
Война смыслов: когда слова становятся оружием
Важнейший аспект новой реальности, на который указывают оба автора, — это тотальная гибридная война, где главное поле боя — умы. Розес формулирует это четко: «Завоевание умов — предварительное условие завоевания территорий». Граница между фронтом и тылом стерта. Информационные атаки проникают в повседневность через культуру, семантику, через навязывание и перехват таких понятий, как «терроризм», «геноцид», «исламофобия». Диаспоры становятся инструментами влияния.
Соловьёв же обращает внимание на деградацию самого языка международного общения, который становится либо примитивной руганью, либо нарочито сложным, почти сакральным ритуалом, рассчитанным не на понимание, а на демонстрацию. В этой ситуации простое человеческое взаимопонимание становится почти невозможным, ибо оно требует общей основы — разделяемого коллективного воображаемого. А его нет.
Какое будущее мы выбираем: рецивилизация или новое варварство
В финале своих размышлений и Соловьёв, и Розес предлагают не апокалипсические прогнозы, а выбор между двумя путями.
Розес видит первую возможность в «рецивилизации» — демократическом возвращении государства на службу нации, обуздании слепых сил неолиберальной глобализации и построении мозаичного мирового порядка, где разные цивилизации с их уникальным воображением смогут взаимодействовать, сохраняя суверенитет. В этом сценарии Европа, вернувшись к своей формуле «единство в многообразии», могла бы стать мостом между Западом и Глобальным Югом, а Россия — естественным связующим звеном между Европой и Азией.
Второй путь — это путь дальнейшей архаизации и варварства. Если народы окончательно лишатся ощущения контроля над судьбой, они будут сплачиваться вокруг самых примитивных форм идентичности — этнической, религиозной, — ища врагов и козлов отпущения. Этому будет сопутствовать рост цифрового авторитаризма, где контроль над поведением и мыслями граждан возьмут на себя гибридные системы в духе китайского «социального рейтинга» или западного альянса Больших Технологий и силовых структур.
Соловьёв смотрит на проблему под другим углом. Если суть конфликта — в столкновении двух типов коллективного воображаемого (абстрактного универсализма и национальной самости), то его разрешение лежит не на поле боя, а в пространстве мифа. Это требует «работы над мифом» — сложного социально-политического процесса переосмысления, в котором должно найтись место и для «эпохи прочного мира», и даже для кажущейся противоречивой «коллективной гегемонии великих держав».
Итог их размышлений парадоксален и обнадеживающий одновременно. Хаос современности — это не конец истории, а болезненный переход. Он вызван тем, что старая система коллективных грез, основанная на западном мессианском универсализме, трещит по швам, а новые еще не оформились. Выход — не в поиске простых ответов или новых гегемонов, а в мужественном признании: миром правят не только танки и доллары, но и глубоко укорененные в культуре и истории образы, страхи и надежды миллионов людей. И будущий порядок, если он вообще состоится, родится только в том случае, если мы научимся видеть и уважать эти разные, подчас чуждые друг другу, коллективные сны. Ибо, как заключает Соловьёв, для понимания нужно общее коллективное воображаемое. А его создание — самая сложная и самая необходимая политическая задача нашей эпохи.
