Путин велел правительству увеличить рост экономики, но как это сделать — не сказал
В начале 2026 года Владимир Путин провёл заседание Совета по стратегическому развитию и национальным проектам, на котором вновь поднял вопрос экономического роста. Президент поручил правительству и Центральному банку обеспечить в текущем году восстановление темпов роста ВВП при сохранении инфляции в коридоре 4–5%. На первый взгляд — логичное и даже тривиальное указание. Однако за ним скрывается куда более тревожная реальность: Путин осознал, что рост экономики стал не просто желаемой целью, а вопросом национального выживания.
Еще в 2024–2025 годах официальная риторика подчеркивала приоритет стабилизации цен даже ценой замедления экономики. В июне 2025 года сам Путин прямо заявил: «Ростом придется временно пожертвовать ради удержания инфляции». Теперь же — резкий разворот. Это не манипуляция, а реакция на тревожные данные: согласно Росстату, в 2025 году российская экономика впервые с 2022 года продемонстрировала квартальный спад — минус 0,7% в IV квартале. При этом годовой рост составил всего 3,2%, что почти полностью объясняется военными расходами и госзаказом в отдельных отраслях, а не устойчивым расширением производственных мощностей или инвестиционной активностью в гражданском секторе.
Особую тревогу вызывает динамика в стратегических отраслях. Добыча нефти в 2025 году снизилась на 2,1% по сравнению с 2024 годом — до 510 млн тонн. Это первый спад с 2020 года.
Обрабатывающие производства, на которые возлагались надежды в рамках импортозамещения, показали рост лишь в 2023–2024 годах (на 4,3% и 3,1% соответственно), но в 2025 году — падение на 1,2%.
Сельское хозяйство, долгое время считавшееся оплотом устойчивости, в прошлом году сократило производство на 0,9%, в том числе по зерну — на 4,5%, несмотря на рекордный урожай 2024 года.
Машиностроение, включая оборонное, оказалось в ловушке: спрос есть, но производственные цепочки не выдерживают нагрузки, а отечественные компоненты — в дефиците или низкого качества. Как отметил директор Института народно-хозяйственного прогнозирования РАН Александр Широв, «мы наблюдаем классический “голландский синдром” в военной версии: рост за счет одного сектора ведет к деградации остальной экономики».
Этот спад особенно опасен, потому что он происходит в тот момент, когда технологический разрыв с ведущими державами не просто сохраняется — он ускоряется. По данным Роспатента, в 2025 году число заявок на патенты в области искусственного интеллекта и микроэлектроники в России выросло лишь на 5%, тогда как в Китае — на 27%, в США — на 18%. При этом доля российских разработок в глобальных публикациях по ИИ упала с 1,9% в 2021 году до 1,1% в 2025 году (Scopus, 2026).
На фронте уже сегодня эффективность боевых систем определяется не числом танков, а качеством разведки, управления, автономности, киберзащиты, использованием современных технологических платформ. Российская промышленность пока не способна обеспечить ни масштабное внедрение таких решений, ни их надежное производство в условиях санкционного давления.
Именно это, вероятно, и побудило президента вернуться к теме роста. Однако его поручение носит противоречивый характер. С одной стороны — требование ускорить экономику. С другой — сохранение инфляции в пределах 4–5%, что фактически оставляет Эльвире Набиуллиной карт-бланш на продолжение жесткой монетарной политики.
Ключевая ставка ЦБ по итогам 2025 года составила 16%, и, судя по заявлениям членов совета директоров, снижать ее в ближайшие месяцы не планируется. Между тем, как показывает анализ Всемирного банка, при ставке выше 12% инвестиционная активность в странах с развивающейся экономикой падает в среднем на 30–40% в течение года. В России реальный объем инвестиций в основной капитал в 2025 году сократился на 2,3% — первый спад за три года.
Поручения президента, озвученные на заседании, носят декларативный, а порой и наивный характер. Например, задача «сформировать комплекс российских технологических решений в области ИИ» сталкивается с элементарным отсутствием производственной базы. По данным Минцифры, в 2025 году Россия импортировала 98% микросхем для серверов и дата-центров — из Китая (57%), Вьетнама (19%) и Малайзии (12%). Даже если завтра запустить «национальную платформу ИИ», её придется строить на чужом «железе». А без собственного полупроводникового производства, как показывает опыт Тайваня или Южной Кореи, технологический суверенитет невозможен.
То же касается и плана по развитию дата-центров до 2036 года. Потребление электроэнергии в этом секторе растет экспоненциально: по оценкам «Россетей», к 2030 году оно достигнет 35–40 ТВт·ч в год — это сопоставимо с годовым потреблением Санкт-Петербурга.
Проблема не только в объеме, но и в качестве энергии: дата-центры требуют стабильного, «чистого» электропитания, что в условиях изношенной инфраструктуры Центральной России — серьезный вызов.
Между тем в Кузбассе, где ежегодно добывается свыше 220 млн тонн угля, значительная часть низкосортного топлива (не соответствующего экспортным стандартам) остаётся невостребованной. Вместо того чтобы тратить ресурсы на его транспортировку к перегруженным портам, можно использовать его для локальной генерации. По оценкам Института энергетики и финансов (2025), строительство только одной ТЭС на базе угольных разрезов может обеспечить до 2–3 ТВт·ч в год при себестоимости около 2.2–2.5 руб./кВт·ч — на 25–30% дешевле среднероссийского уровня. Такой подход не только снизит нагрузку на транспортную инфраструктуру, но и создаст основу для размещения энергоёмких производств в регионе, загрузив заказами отечественные предприятия турбостроения и энергомашиностроения. При этом загрузка отечественных заводов турбин, таких как «Силовые машины» (выручка в 2025 году — 127 млрд руб., загрузка — 63%), могла бы стать стимулом для высокотехнологичного машиностроения.
Но в президентских поручениях — ни слова о конкретных механизмах, финансировании или приоритетах. То же касается и мер по «обелению» экономики и росту собираемости налогов. В 2025 году теневой сектор, по оценке Высшей школы экономики, составил 18,2% ВВП — на 1,5 п.п. больше, чем в 2022 году. При этом налоговая нагрузка на формальный сектор достигла рекордных 34,7% (расчет ЦСЭФ при Счетной палате). «Обеление» в таких условиях невозможно без резкого снижения административных и налоговых барьеров, чего пока не наблюдается.
Демографические поручения — повышение рождаемости, продленки, «вовлеченное отцовство» — также выглядят как ритуальные жесты. За последние три года на поддержку семей с детьми было направлено более 3,5 трлн рублей, но суммарный коэффициент рождаемости (СКР) продолжает падать: 1,42 в 2023 году, 1,38 в 2024, и, по предварительным данным Росстата, 1,31 в 2025.
Это ниже даже постсоветского минимума 2000 года (1,21) с учетом репродуктивного потенциала. Проблема не в деньгах, а в системной нестабильности: рост бедности (21,4% населения в 2025 году), недоступность жилья (соотношение стоимости квартиры и годового дохода семьи — 9,2), ухудшение качества образования и здравоохранения. Более того, ради борьбы с бюджетным дефицитом во всех российских регионах началось массовое сокращение социальной инфраструктуры под девизом оптимизации. Проще говоря, закрываются родильные отделения, больницы, поликлиники, детские сады…
Никакие «мероприятия по вовлеченному отцовству» не компенсируют отсутствие перспектив у молодого поколения.
Наконец, особенно показательно противоречие в торговой политике: с одной стороны — риторика о суверенитете и импортозамещении, с другой — прямое поручение «расширить импорт приоритетных товаров, включая те, у которых нет отечественных аналогов». Это признание поражения в ключевых технологических секторах.
По данным ФТС, в 2025 году импорт станков с ЧПУ вырос на 41%, электронных компонентов — на 37%, оптического оборудования — на 29%. При этом доля отечественного оборудования в госзакупках, несмотря на ограничения, не превышает 22% (по данным Минпромторга). Да и процесс импортозамещения в станкостроении чаще всего заканчивается перебивкой китайских «шильдиков», когда значительная часть компонентов – двигатели, манипуляторы, системы управления импортные.
Таким образом, поручения Путина отражают не стратегию, а тревогу. Он видит, что без качественного, технологического роста Россия теряет не только экономическое, но и военное преимущество. Однако его указания остаются на уровне деклараций, потому что реальные рычаги — денежно-кредитная политика, инвестиционный климат, промышленная кооперация, научно-техническая база — находятся под контролем тех же структур и персон, чья политика и привела к текущему кризису. Пока не будет пересмотрена роль ЦБ, не запущены масштабные программы реиндустриализации и не произойдет системная ревизия экономической команды, любые поручения о росте останутся лишь пожеланиями, раздающимися над пропастью.
