Историк Евгений Спицын: «На месте одних фальшивок мы выстраиваем систему новых». Монолог историка, педагога и свидетеля эпохи
На протяжении почти сорока лет я ни секунды не жалел, что закончил исторический факультет. Поступал в 1986-м, после армии, когда мне было двадцать. До службы уже пытался, но срезался на сочинении — получил двойку за грамматические ошибки. Тогда проверяли жестко. После армии думал идти на РАБФАК — нулевой курс для отслуживших, там был почти автомат. Но поступил сразу на истфак. В дипломе написано: специальность «история», квалификация — «преподаватель истории, обществоведения и основ советского государства и права». Некоторые говорят, будто нет такой профессии — «историк». Как это нет? Есть истфаки.
С 1990 по 2000 год, все лихие девяностые, я проработал школьным учителем. Десять лет. Школа тогда ещё была советской по духу, и это было очень хорошо. Но мы получили и безграничную свободу — прежде всего в преподавании. Именно тогда я начал писать свои авторские курсы, которые спустя двадцать лет вылились в пятитомник, изданный в 2015-м. Но свобода эта была парадоксальной. Стали моментально меняться оценки исторических событий и фигур. И дети, особенно те, кто сдавал историю как вступительный экзамен, стали жертвами этого обстоятельства. Представьте: девочка на экзамене называет причины феодальной раздробленности в трактовке советской исторической науки — изменения в социально-экономическом строе, рост вотчинного землевладения, развитие городов. А её теория формаций, марксистский экономический детерминизм. А в постсоветской науке от этого «тоталитарного наследия» избавлялись и вернулись к дореволюционной трактовке — княжеские усобицы, личные амбиции. И девочка получает тройку, потому что не назвала «другие причины». Я понял: чтобы дети не попадали в такую вилку, историю надо преподавать через историографию. Не просто давать факты, а давать оценку этим фактам разными историками, разных школ. Это и обогащает ученика, и делает ответ содержательнее, и избавляет от подобных казусов.
В советской школе, конечно, были табу. Мы не обсуждали глубоко взаимоотношения Советского государства и церкви — роль РПЦ в культуре, письменности изучали в позитивном ключе, но всё после 1917 года было под запретом. Были табу на ряд персон. Солженицын, которого я считаю во многом распиаренной фигурой, в подметки не годящейся титанам вроде Толстого или Достоевского, вообще не рассматривался. Сталина обсуждали — да. Троцкого затрагивали, термин «троцкизм» присутствовал. А вот фигур Бухарина, Каменева, Зиновьева — нет. Говорили об «объединённой» или «правой» оппозиции обезличенно. Я, пока не поступил в институт, вообще не знал, как они выглядят. Фамилия Хрущёва в учебниках моего времени тоже под запретом была — писали: «в октябре 1964 года пленум ЦК освободил от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС за волюнтаризм». Тему репрессий в школе практически не затрагивали, изучали сталинскую эпоху как эпоху достижений.
Несколько лет назад мы с покойным Юрием Николаевичем Жуковым готовили к изданию тюремные мемуары Зиновьева. Об их существовании узнали случайно. Когда я читал эти тексты, готовя комментарии, меня волнами накатывала лютой ненависть ко всей этой оппозиции. Я думал: «Господи, какая же сволочь там сгруппировалась в антисталинском блоке». И какое счастье, что Сталин этой гидре свернул шею. Если бы они одержали верх в той внутрипартийной борьбе, наша страна и цивилизация погибли бы ещё в 30-е или 40-е годы. Главным рефреном деятельности Зиновьева, как он сам смакуя пишет, была лютая ненависть к Сталину как человеку и к тому политическому курсу, который Сталин продавливал все двадцатые годы.
В девяностые я видел, как старшеклассники срывали пионерские галстуки, как приходили новые, «демократические» учебники. Когда в 2000 году я стал директором школы, западное влияние стало заметно уже в полный рост. Его внедряли тихой сапой. Например, через навязчивое создание психологических служб в школах. А учебники… Я бы не сказал, что там всё было ложью. Где-то фактура была достоверной, где-то — фальсифицированной. Но главное даже не в фактуре, а в выводах, в основных положениях. Всё, что касалось советского периода, особенно сталинской эпохи, войны, послевоенного восстановления, — один сплошной негатив. И это множилось. На рубеже 2000-2010-х годов, когда В.В. Путин впервые поставил задачу создания единого учебника, выяснилось, что историю в стране преподают по 49 учебникам! Единства образовательного пространства не было. Бал правили не авторские коллективы и не министерство, а корыстные интересы издательств, рыночная конкуренция. Кто эти учебники оплачивал? Западные фонды. Конечно, я знал об этом. Это не было большим секретом на уровне руководства. Именно поэтому я и писал свои лекции.
Общий уровень образованности в советской школе был несравнимо выше. Школа тогда формировала личность. Не считалось, что гуманитарий должен знать только свои предметы. Я, например, хорошо учился по математике, любил считать, даже колебался между истфаком и финансовым институтом. Дети были более развиты, читали больше. Да, «Войну и мир» все четыре тома, может, и не каждый одолевал, но сборники с ключевыми главами — обязательно. У нас на уроках литературы были дискуссии. Атмосфера советской школы и общества была нацелена на то, чтобы дети получили образование лучше, чем у родителей. Не для корочки или карьеры, а чтобы были умнее. Двоечники были, да, но с ними реально работали — оставляли на осень, на второй год. Липовых аттестатов не подписывали. Я помню, на нашем курсе в институте из 130 человек было всего 4 краснодипломника. Сейчас таких — 30-40%. Это нормально?
Распад Союза… Как дети реагировали? Да никак. Люди были замордованы горбачёвской перестройкой, выживали. Всем обрыдли эта гласность, демократия, рожи политиков, все на одно лицо. Уже тогда началось отторжение народа от власти. На бытовом уровне, на кухнях, конечно, обсуждали, но в школе дети не подходили с вопросами. Все скукожились до шкурных интересов. Винить их нельзя — выживали. Полки магазинов были пусты. Помню, в 1990-м, перед первым рабочим днём в школе, я хотел купить костюм — прошёл все центральные магазины Москвы, ни одного не нашёл. В такой атмосфере мы жили накануне краха.
Лично я отнёсся к распаду крайне отрицательно. Я всегда был державником. У меня тогда возникло чёткое ощущение, что между нами и Украиной будет война. Я знал историю Украины, видел, что её государственность будут выстраивать по бандеровской матрице. Кравчук, первый президент, опирался на «Народный рух», где верхушку составляли те самые бандеровцы или диссиденты, при советской власти рядившиеся в коммунистов. Почему сейчас рушится украинская государственность? Это наказание за то, что они начали строить её на обмане. Акт о независимости от 24 августа 1991 года по конституции УССР должен был быть вынесен на референдум не ранее чем через шесть и не позднее чем через девять месяцев. Референдум провели 1 декабря 1991-го, причём с нарушением — «под шумок» выборов президента. А накануне этого референдума Горбачёв выступал по центральному телевидению, обращался к гражданам Украины, уговаривал проголосовать против независимости, мотивируя это тем, что он сам наполовину украинец, а Раиса Максимовна — и вовсе стопроцентная украинка. Я смотрел и думал: «Боже, насколько он беспомощен в пропаганде». Он не нашёл тех простых слов, которые дошли бы до ума и сердца. Да и авторитет его был ниже плинтуса.
Почему в магазинах ничего не было? Экономика вошла в системный кризис. Сыграли роль и «цеховая мафия», и уголовный элемент. Это был уже чисто политический момент: раз начали рушить — так рушить до конца. Бездумные решения, разрыв хозяйственных связей, конверсия оборонки… Я как раз пишу вторую книгу из трилогии о Горбачёве, где подробно разбираю, почему советская экономика — которая, в отличие от буржуазной, никогда не знала кризисов — была так быстро пущена под откос. Главный вывод: это было рукотворное действие. Высшее руководство страны сознательно пошло на слом советской модели.
Кто для меня Горбачёв сегодня? Я знал Михаила Сергеевича лично, общался с ним на протяжении двадцати лет, участвовал в круглых столах в его фонде. В 2011 году мне на глаза попались две записки Александра Николаевича Яковлева — того самого «архитектора перестройки», главного идеолога ЦК. И после этого я перестал с Горбачёвым общаться. Раньше у меня был образ Горбачёва как жертвы обстоятельств — хотел как лучше, а получилось как всегда, в силу неопытности. Но записки Яковлева — это план разрушения страны, нашего общественного строя, по пунктам. Там, например, было: «Рынок — это надэпохально и надсистемно. Он всё разрулит». Или что Хрущёв — молодец, разогнавший «сталинские монстры»-министерства. Главный идеолог партии кроет марксизм-ленинизм последними словами. И Горбачёв под этими записками подписался. Я тогда понял: Горбачёв — не жертва. У меня сейчас есть стопроцентная доказательная база, что он делал всё сознательно, вёл страну к разрушению.
Почему же такой, с позволения сказать, «злодей» так легко упустил власть? Я долго искал ответ. После августа 1991-го он оказался практически без реальной власти, хотя формально она у него была. Представьте: Ельцин, Кравчук и Шушкевич подписывают Беловежские соглашения. Горбачёв отдаёт приказ КГБ арестовать их по 64-й статье за измену Родине. Что делают западные СМИ? «Горби, которого мы обожали, превратился в диктатора хуже Сталина!» Его бы растоптали в мгновение ока. И он это понял. Если бы он закрутил гайки, ему бы припомнили всё, что он натворил за годы перестройки, и через полгода он оказался бы на нарах. А путь на Запад ему был бы закрыт — кто даст убежище диктатору, сохранившему «империю зла»? Он поставил свои шкурные интересы выше интересов тысячелетнего государства и миллионов соотечественников.
Как он потерял власть? Яковлев вспоминал прощальный ужин в Кремле на троих — Ельцин, Горбачёв и он. Проводив Ельцина, Яковлев вернулся к Горбачёву. Того не было в кабинете. Он заглянул в комнату отдыха — на кушетке лежал Михаил Сергеевич и плакал. Он сказал Яковлеву одну фразу: «Вот так, Саша, и теряют власть». Шекспир. И вот такие люди управляли нашей страной. А жертвами их стали миллионы.
Насчёт того, что Россия — просто одна из республик СССР, а не правопреемник. Это заблуждение. Современная Россия не является правопреемником СССР так же, как СССР не был правопреемником царской России. Но юридически мы — государство-продолжатель. Эта формула была изобретена прежде всего для сохранения места в Совете Безопасности ООН с правом вето. И в этом смысле мне не понятны вопли некоторых антисоветчиков во власти: если мы продолжатели СССР, то мы продолжатели и его основателей, включая Ленина. Мы — наследники РСФСР, а не Российской империи. Но от царской России мы тоже многое взяли. Просто если бы мы объявили себя продолжателями империи, нас бы мгновенно лишили места в СБ ООН. А это — залог нашего суверенитета, возможность блокировать самые жёсткие антироссийские санкции.
Как изменилось школьное образование за 35 лет? Дети стали историю знать ещё хуже. Проблема не только в отсутствии долгое время единого учебника — он и не панацея. Главная проблема — катастрофическая нехватка профессионалов-учителей, особенно на периферии, и их нищенские зарплаты. Учитель вынужден работать на полторы-две ставки, выгорает, идёт на работу как на каторгу. Сталин, кстати, установил для учителей, как и для военных, выслугу в 25 лет. За 15 лет безупречной работы давали орден «Знак Почёта», за 20 — орден Трудового Красного Знамени, за 25 — орден Ленина. Вот как ценили труд педагога. Ещё проблема — часов. В советской школе на историю давали 4-5 часов в неделю, сейчас — 1-2. Считаю большим достижением В.Р. Мединского, что он убрал обществознание из средних классов, вернув эти часы истории. И в вузах теперь все студенты, независимо от специальности, будут проходить курс отечественной истории в объёме 144 часов. Это важно.
Ключевая роль — за учителем. Я бы не стал историком, если бы на моём пути не встретились такие корифеи, как Н.И. Павленко, А.Г. Кузьмин. Некоторые меня в интернете уничижительно называют «школьный учительшка». А вы, дебилы и подонки, как можете так называть людей, которые вас с младых ногтей воспитывали? Иной школьный учитель истории знает на голову, если не на три, больше, чем иной профессор-«узкий специалист», который десятки лет топчется на одной теме.
Риски, что через 50 лет Великую Отечественную забудут? Сто процентов. Это была бы катастрофа. Вся эта болонская система, соросовские программы, учебники — долгоиграющая диверсия. Им надо было промыть мозги и, что не менее важно, убить техническое и научное образование, основу нашего ВПК, наших конструкторских школ. Курс сейчас, несмотря на зигзаги, в целом верный — на выстраивание суверенной системы образования. Это база, которая позволит сохраниться нашей цивилизации.
Историческая память стирается естественным образом с каждым новым поколением, отдаляющимся от событий. Для моих внуков Великая Отечественная — уже не такая живая боль, как для меня, выросшего в семье фронтовиков. Сохранить её — задача государства и общества. Но делать это надо умно. Нельзя на месте одних мифов строить другие. Взять тот же проект «Тело Ленина». На «Цифровой истории» Егора Яковлева блестяще разоблачили всю мифологию этого фильма, основанную на фальшивках. Мы что, хотим новую ложь положить в основу нашей исторической правды? Ребята, вы копаете яму под историческую Россию. Вы что, идиоты или агенты? Если по незнанию — извинитесь и уйдите. Если знаете и делаете это за деньги — вы конченые подлецы.
5 июня этого года так называемая «зарубежная православная церковь», власовская структура в США, на своём соборе приняла воззвание к нашему руководству и патриархии. Мол, что-то вы у нас там опять стали добрым словом поминать советский период, Сталину памятники ставить. Ну-ка, берите на вооружение антисоветизм и вперёд. А эта церковь давно сидит на финансировании ЦРУ. Вот такое «духовное» противостояние.
О ценности исторической памяти хорошо сказал Пушкин: «Два чувства дивно близки нам, / В них обретает сердце пищу: / Любовь к родному пепелищу, / Любовь к отеческим гробам». На них держится самосознание нации. В советской школе, при всех её плюсах, был перекос в сторону политехнизма — приоритет у русского языка, литературы и математики. История была немного на задворках. Николай Азаров как-то сказал мне, что своей самой большой ошибкой на посту премьера Украины считает недооценку именно исторического просвещения в школах и вузах.
Для большинства россиян история семьи, Победа — это свято. Хотя есть и Иваны, не помнящие родства, те, кто глумится над памятью предков. Чтобы история воспринималась как ценность, нужна грамотная, умная пропаганда — и не надо этого слова бояться. Не надо насаждать и не надо заменять одни мифы другими. Только правда, подкреплённая источниками.
В будущем году мне шестьдесят. Чем горжусь? Тем, что состоялся как человек и профессионал. Оказался автором пятитомника, семи, а скоро и восьми монографий. На моём пути встречалось много добрых, порядочных людей и настоящих мастеров. Благодаря им, и прежде всего маме, я стал тем, кто я есть. Желаю себе здоровья и сохранить работоспособность. Я делаю, как мне кажется, доброе дело, которое приносит пользу стране и людям. А что может быть приятнее обратной связи, благодарности от старшеклассников и студентов, которые пишут: «Спасибо за ваш пятитомник»? Для историка книга — как ребёнок. И пока есть силы, надо трудиться. Праздное лежание на диване — не для меня.
Из беседы с Вячеславом Манучаровым.
