Глава ВЦИОМ Валерий Фёдоров заявил: у народа «усталости от войны нет»
Более того — по его словам, если и есть какая-то усталость, то лишь «информационная». Это утверждение — не социологический вывод, а казуистический приём, направленный на то, чтобы стереть из общественного сознания саму возможность признать усталость реально существующей.
Когда глава ВЦИОМ заявляет, что усталости от спецоперации нет, а есть лишь «информационная», он совершает нечто большее, чем просто ошибку в интерпретации данных. Он произносит магическую формулу, призванную отменить реальность. Но магия эта — чёрная. Её цель — не описать мир, а создать новый, параллельный, в котором нет места боли миллионов.
Он говорит: «Большинство живёт обычной жизнью». Давайте на секунду поверим его цифрам. Но что есть эта «обычность»? Это жизнь в новой системе координат, где привычное исчезает, а тревога становится фоном. Это жизнь на фоне постоянного стресса. И это не «информация» — это материя нашего бытия.
Инфляция — не строчка в новостях, а пустой кошелёк. Похоронка — не «информационный повод», а сломанная судьба. Ограничения на выезд — не бюллетень МИДа, а похороны мечты о другом будущем. Отделить «информацию» от жизни — всё равно что отделить жар от огня. Это абсурд. Но абсурд стратегический.
И вот здесь мы подходим к главному — к пропасти ответственности, которую подобные заявления не просто обнажают, а расширяют до размеров национальной трагедии.
Федоров — не рядовой блогер. Он — глава организации, чьи слова априори облечены авторитетом факта, науки, «объективности». В его устах слово «нет» приобретает вес приговора. Когда он говорит «усталости нет», это звучит не как мнение, а как диагноз всему обществу: «Ваши чувства ложны. Ваша боль — статистическая погрешность. Ваше истощение — иллюзия».
Это — высшая форма конформизма. Конформизма не из страха, а из циничного соглашения с системой на её условиях. Его долг как социолога — быть термометром, измеряющим температуру общества, даже если она запредельно высока. Но он предпочитает быть подушкой, на которую удобно присесть, чтобы не чувствовать жара. Он не интерпретирует данные — он их кастрирует, вырезая из них всё живое, всё человеческое, всё неудобное.
А зачем? Затем, что его истинный заказчик — не народ, которому он якобы служит, и даже не наука. Его заказчик — запрос на «стабильность» любой ценой. Его роль — доказать, что фундамент крепок, что «ресурс прочности не исчерпан», что можно продолжать, не оглядываясь на трещины. Он превращает социологию из инструмента познания в инструмент управления восприятием. Он говорит власти: «Всё под контролем». А народу: «Ваша усталость — ваша личная проблема».
Но народ-то живёт не в графиках. Он живёт там, где война уже давно перестала быть «информационной». Она стала аудиальной — в виде сирен в Белгороде. Тактильной — в виде дрожи в руках у матери, проверяющей телефон сына-контрактника. Эмоциональной — в виде кома в горле при каждом упоминании «потерь». Экономической — в виде исчезнувших привычных товаров и неподъёмной ипотеки.
Спросите у жителя приграничного посёлка, уставшего от ночных «прилётов», что такое «информационная усталость». Он вам не ответит. Он просто посмотрит на вас пустыми глазами — и в этом взгляде будет вся правда, которой нет в отчётах ВЦИОМ.
Именно в этом — главное предательство публичной фигуры. Он не просто лжёт. Он системно, методично уничтожает сам язык, на котором мы могли бы говорить о своей боли. Он объявляет целые категории человеческого опыта — усталость, горе, страх — вне закона, вне дискурса, вне поля зрения. Он создаёт режим принудительной нормальности, где любое страдание выглядит как сбой, а любое искреннее чувство — как диверсия.
Что остаётся людям? Замолчать. Загнать усталость вглубь, превратить её в немую, ядовитую субстанцию, которая разъедает изнутри. Или — начать врать самим себе и социологам, давая «правильные» ответы, окончательно разрывая связь между тем, что чувствуешь, и тем, что говоришь.
Федоров, возможно, считает, что делает благое дело, укрепляя «моральный дух». На деле же он лишь роет могилу для последних остатков доверия. Потому что доверие рождается из узнавания. Когда ты видишь, что твою боль видят, твой страх признают, твою усталость понимают.
А когда тебе с высоких трибун говорят, что твоей усталости не существует — ты остаёшься наедине с ней. И с холодной, беспощадной мыслью: те, кто должен ведать народной думой, уже давно от неё отключились. Они живут в другом измерении. В измерении «информационной усталости», стерильной и безопасной.
А мы — здесь. В измерении усталости настоящей. Которая пахнет пылью от разваленного дома, слезами на похоронах и горьким дымом сгоревших надежд.
И эта пропасть между его словами и нашей реальностью — страшнее любой усталости. Потому что она — пропасть одиночества целого народа перед лицом тех, кто по долгу службы должен быть его голосом, а стал — его глухой, непробиваемой стеной.
Экономика не переведена на военные рельсы. Всеобщей мобилизации нет. Большинство населения — и это правда — продолжает жить обычной жизнью.
Народ не устал от СВО. Он устал от того, что СВО ведётся в экономике, где миллиардеры всё ещё строят яхты, а региональные бюджеты не могут закупить лекарства; где оборонные заказы идут через посредников, а школы закрывают из-за дефицита учителей. Это усталость не от войны, а от ощущения, что войну ведёт не вся страна, а только её часть.
Да, народ в массе своей не против СВО. Он за победу. Но победа требует не только героизма на передовой, но и справедливости в тылу. А справедливость начинается с честного признания: да, усталость есть. Но она — не медиаэффект. Она — социальный факт. И её нельзя устранить ни опросами, ни сменой ведущего, ни умолчанием. Её можно преодолеть только системной мобилизацией государства — не ради риторики, а ради людей, которые не просто «живут обычной жизнью», а держат на своих плечах и тыл, и веру в будущее.
Фёдоров же строит ложную дихотомию: «люди могут уставать, но они понимают». Это — подмена. Можно одновременно понимать необходимость СВО, поддерживать её и при этом чудовищно уставать — от горя, от страха, от неопределённости, от необходимости адаптироваться к новой, жёсткой реальности.
Отрицание этой усталости — не забота о моральном духе, а неуважение к той тяжёлой ноше, которую несут миллионы граждан, а еще — это недоверие к власти, интересы которой обслуживает Федоров. Только зачем он делает такие заявления? Добавят ли они авторитета власти? Или же тут действует принцип: нет хуже дурака, чем дурак с инициативой?
