«Загрузили программу от пылесоса в самолёт» — так Михаил Хазин объяснил, почему Россия не может взлететь

В эфире программы «Экономика по-русски» Михаил Хазин произнёс фразу, которая должна бы взорвать экспертное сообщество: «Нам загрузили в Россию программу, предназначенную для Африки». За этой метафорой — не риторика, а диагноз: тридцать лет страна пытается функционировать на идеоматериальной системе, написанной для иного мира, иных людей, иных целей. И чем дальше — тем очевиднее: эта система не просто не работает. Она убивает.

Пока в столичных салонах всё ещё обсуждают, стоит ли «адаптировать» западные модели к российской действительности, в Петрозаводске, на берегу Онежского озера, научный сотрудник Михаил Сухарев — человек, чьё мышление не было искажено либеральными грантами и «евроатлантической парадигмой», — говорит о вещах, которые московские «экономисты» не замечают: о народе как источнике суверенитета, о коллективном разуме как основе производства, о кооперативах как орудии выживания в условиях системного кризиса. И главное — о том, что Россия обладает не только 150 триллионами долларов разведанных природных ресурсов, но и гораздо более ценным активом: живой интеллектуальной средой, способной сочинить собственную «операционную систему».

Этот разговор — не просто беседа двух учёных. Это призыв к интеллектуальному восстанию.

Хазин начинает с самого фундамента — с онтологии общества. Он отвергает либеральную иллюзию, будто человек — атомизированный индивидуум, а общество — механическая сумма интересов. Нет. Общество — это идеоматериальная система, точно так же, как и человек, и компьютер, и автомобиль. У неё есть «железо» — заводы, дороги, нефтяные скважины, вооружённые силы. Но без «программного обеспечения» — языка, ценностей, смысла, плана — это железо мертво. Оно не производит будущее. Оно разваливается.

Именно это произошло в 1991 году. Не столько территориальный распад, сколько интеллектуальный переворот. В тот же самый народ, в те же самые города, в тот же самый промышленный скелет была внедрена программа, написанная не для России. Не для страны с тысячелетней государственностью, с имперским сознанием, с привычкой думать о судьбе, а не только о прибыли. Нет — загрузили модель, рассчитанную на постколониальные общества, где нет ни стратегического мышления, ни промышленной базы, ни даже иллюзии суверенитета. И результат предсказуем: «самолёт врезался в город, а пылесос попытался взлететь».

Но сегодня ситуация усугубляется: рельеф мира меняется. «Сияющий град на холме» — образ США как центра цивилизации — оседает. Холм превращается в равнину, а равнина — в болото. А Россия, всё ещё летящая на одном крыле, с чужой прошивкой и без карты местности, оказывается перед выбором: либо окончательно разбиться, либо начать сочинять собственное программное обеспечение — на лету.

И здесь Хазин делает шаг, который выводит его за пределы экономической науки — в область философии, а дальше — в практику. Он утверждает: новая «операционка» не может быть написана чиновниками в кабинетах и не может быть скопирована с Китая или Ирана. Она должна вырасти из народа — не как абстракции, а как реального коллективного субъекта. И этот субъект уже существует — в виде артелей, кооперативов, местных сообществ, способных к совместному мышлению.

Всё это — не метафоры на ветер. Это диагноз состояния, в котором оказалась Россия после трёх десятилетий попыток жить по чужой инструкции. И если бы речь шла лишь о неудачной «импортной реформе», можно было бы ограничиться техническим апгрейдом: заменить министров, переписать законодательство, усилить контроль. Но проблема лежит глубже — в самом онтическом устройстве общества. Потому что любая экономическая модель — даже самая «рациональная» в либеральном понимании — опирается не на «рынок», не на «институты», не на «человеческий капитал», а на систему смысла, на идеоматериальную прошивку, без которой ни один завод не запустится, ни один рубль не обретёт доверия, ни один солдат не пойдёт в бой.

Вот почему Хазин с таким упорством возвращается к примеру двух однояйцевых близнецов — одного, выросшего в американской субурбии, другого — в африканском племени. Они биологически идентичны, но их сознание, язык, восприятие времени, отношения к труду, к земле, к власти — несовместимы. Один воспринимает мир как поле для оптимизации выгоды; другой — как сакральное пространство, где каждое действие вписано в родовую и космическую иерархию. Загрузите первого в условия войны за выживание — он начнёт искать exit. Загрузите второго в условия глобального рынка — он либо погибнет, либо создаст свою альтернативную среду.

Россия — это тот самый «второй близнец». Её народ веками строил империи не из жажды экспансии, а из ощущения миссии: защиты православного мира, сохранения культурного многообразия, сдерживания хаоса на границах цивилизации. В 1917 году эту прошивку сменили на марксистскую — но она всё равно оставалась целостной: в ней тоже был план, тоже была метафизика, тоже был образ будущего. СССР строил не просто «индустрию», а нового человека — и ради этого жертвовал настоящим. Это было страшно, гениально и ужасно — но это было цельно.

А вот в 1991 году произошло нечто иное. Не смена идеологии, а её демонтаж. Вместо новой системы смыслов — вакуум, заполненный рекламой, западной пропагандой и «невидимой рукой рынка», которая на деле оказалась очень даже видимой — в лице западных консультантов, оффшорных бенефициаров и местных «молодых реформаторов», мечтавших о жизни в Майами. И вот здесь — ключевой момент, который Хазин подаёт почти вскользь, но который требует особого внимания: американцы не только победили СССР, они загрузили в Россию программу, предназначенную для постколониальных стран.

Почему это важно? Потому что модель, придуманная для Африки или Латинской Америки, предполагает отсутствие суверенитета. Она не предусматривает стратегического мышления, потому что колония его не имеет. Она не строит промышленность, потому что колония — поставщик сырья. Она не защищает внутренний рынок, потому что у колонии нет «внутреннего» — есть только экспорт и импорт. И вот эту модель — модель зависимости, маргинальности, интеллектуального иждивенчества — навязали стране, которая за сто лет построила атомную бомбу, освоила космос и выстояла в двух мировых войнах.

Результат? Разрушен не только ВПК, не только наука, не только система образования. Разрушен коллективный субъект — то самое «мы», которое способно говорить: «Это наша земля, наши заводы, наше будущее». Вместо него — атомизированные «я», обескровленные налогами, загнанные в ипотеку, вынужденные думать не о судьбе, а о зарплате. И пока это продолжается, никакие триллионы природных ресурсов не спасут страну. Потому что ресурсы — это не богатство. Богатство — это умение распоряжаться ресурсами. А для этого нужна среда, в которой рождается коллективный разум.

Именно об этом говорит Хазин, когда вводит понятие кооператива как формы суверенного производства. Он не предлагает «социализм по-шведски» и не возвращается к колхозам. Он говорит о новой организованности — такой, которая способна функционировать даже в условиях внешнего давления. Кооператив — это не просто форма собственности. Это институт коллективного субъекта. В нём каждый участник — не наёмный работник, а совладелец. В нём решения принимаются не «сверху», а вместе. В нём прибыль не уходит в офшор, а остаётся внутри сообщества — на развитие, на образование детей, на поддержку стариков.

Такие структуры уже существуют — в сельском хозяйстве, в IT, в ремёслах. Но они остаются островками, потому что государство до сих пор рассматривает их как «альтернативу», а не как основу. А между тем, как напоминает Хазин, даже в США сегодня растёт движение worker-owned businesses — компаний, которыми управляют сами работники. В России же такой путь блокируется не столько законом, сколько менталитетом: и чиновников, и бизнеса, и даже самих граждан, привыкших думать, что «народ» — это пассивная масса, а не субъект творения.

Но история даёт иные примеры. Вспомним, как в 1940-е годы советские предприятия, эвакуированные на Урал и в Сибирь, за несколько месяцев — без нормативов, без централизованного снабжения, без бюрократических утверждений — начинали выпускать танки и самолёты. Не потому что «план выполняли», а потому что весь коллектив чувствовал, что от его работы зависит выживание Родины. Это и есть проявление коллективного разума в условиях кризиса. И он работает не хуже, а лучше, чем любой «эффективный менеджер» с MBA.

Тем не менее, Хазин предупреждает: без «крыши» — без защиты — такие системы немедленно уничтожаются. Уже сегодня мы видим, как разваливаются предприятия Роскосмоса, как уходят в тень научные школы, как разрушаются производственные цепочки. И делается это не «по глупости», а целенаправленно — теми, кто заинтересован в том, чтобы Россия оставалась сырьевым придатком. Вот почему необходима государственная политика, направленная не на контроль, а на поддержку живых форм народной организованности. На защиту артелей, кооперативов, местных сообществ — как стратегического ресурса суверенитета.

И здесь возникает следующий уровень — местное самоуправление как школа суверенного разума. Пока человек не чувствует, что он хозяин своего двора, своей улицы, своего посёлка, он не станет хозяином своей страны. А для этого нужно не «госуправление», а реальное участие: цифровые двойники населённых пунктов, народные бюджеты, коллективное проектирование развития. Только так можно вырастить поколение, которое не будет просить «дать указания сверху», а само скажет: «Вот как мы будем жить».

Хазин вспоминает свою поездку в деревню под Петрозаводском. Там он впервые за долгие годы узнал не только имена соседей, но и клички их собак. Там забор — не барьер, а символ уважения. Там человек не потребитель, а член сообщества. И именно такой человек, живущий в такой среде, способен в критический момент «ощетиниться всем народом» — не из-за патриотической пропаганды, а потому что это его земля, его дом, его будущее.

В заключение Хазин вспоминает историю о провинциальном аспиранте, которому вдруг поручили читать курс физики. Тот, кто знал древнегреческий, оказался способен понять физику. А тот, кто понял физику, — измерил заряд электрона и получил Нобелевскую премию. В этом — символ надежды. Потому что иногда для гения достаточно пинка. А для нации — достаточно веры в себя.

Но вера эта не родится в кабинетах чиновников и не придёт с западных экранов. Она возникнет там, где люди снова начнут думать вместе, работать вместе, строить будущее вместе. Там, где будет восстановлен коллективный субъект — не как миф, а как реальность ежедневного труда, взаимопомощи и общей ответственности.

Вот в этом — и только в этом — путь к настоящей модернизации. Не технической, не цифровой, а идеоматериальной. Путь, который требует не импортных консультантов, а национального интеллектуального подвига.