Последний диагноз вождя: медицинскую тайну смерти Ленина раскрывает историк Егор Яковлев
Сто лет спустя после кончины основателя Советского государства историк Егор Яковлев предлагает читателю не упрощённую реконструкцию, а скрупулёзное исследование, в котором переплетаются клинические детали, архивные свидетельства и историографические дискуссии.
До 1918 года Ленин, вопреки распространённому мифу о «железном здоровье революционера», вёл образ жизни, типичный для человека, целиком поглощённого политикой. Как вспоминала Надежда Крупская, отвечая в 1935 году на анкету Института мозга, гимнастикой Владимир Ильич практически не занимался — за исключением краткого периода в петербургской одиночной камере, где физическая активность становилась единственным способом компенсировать тесноту. Зато он много ходил, обожал велосипедные прогулки, плавание и охоту.
Однако самочувствие вождя находилось в прямой зависимости от политических обстоятельств. Мария Эссен, одна из соратниц, метко заметила: «Лезет на живописную гору, а сам думает не о горе, а о меньшевиках». Хроническая бессонница преследовала Ленина ещё в сибирской ссылке, обострялась в периоды идейных расколов — с Богдановым, Плехановым, Мартовым. Крупская свидетельствовала: «Владимир Ильич страшно уставал от этих разговоров и делался от них совершенно болен».
Переломным моментом стало покушение 30 августа 1918 года на заводе Михельсона. Утром того дня Ленин узнал об убийстве Моисея Урицкого в Петрограде и поручил Дзержинскому расследование. Вечерние митинги, однако, отменены не были. После выступления в Басманном районе вождь прибыл на завод Михельсона, где в Гранатном цехе произнёс свою последнюю публичную фразу: «У нас один выход: победа или смерть».
Когда митинг завершился, и Ленин направился к автомобилю, женщина, стоявшая на расстоянии трёх метров, произвела три выстрела из пистолета, прикрытого платком. Две пули попали в цель: одна — в руку, другая — в шею, под челюстью, в опасной близости от сонной артерии. Третья ранила сопровождавшую вождя Ксению Капилову. Стрелявшая, Фанни Каплан, была задержана у трамвайной остановки; пули, как позже установили эксперты, имели крестообразные надрезы, в которые был введён яд кураре.
Ленин поправился удивительно быстро. Уже 25 сентября 1918 года он впервые прибыл в национализированную усадьбу Горки, которая отныне стала его регулярным местом отдыха. Однако с начала 1921 года состояние вождя начало ухудшаться: участились головные боли, к середине года добавились бессонница и обмороки. Характер стал раздражительным — достаточно вспомнить эпизод, когда Ленин потребовал заменить стеклянный плафон лампы на матерчатый абажур из-за резкого звука карандаша.
Весной 1922 года в Москву прибыли немецкие профессора Клемперер, Борхар. Клемперер предположил, что причиной болей является пуля, оставшаяся в шее после покушения: якобы она отравляла организм свинцом. Он предложил рискованную операцию по извлечению. Однако российские врачи — Обух и Розанов — усомнились в этом заключении и рекомендовали Политбюро воздержаться. Вторую пулю, засевшую в руке, всё же удалили 23 апреля 1922 года. Операция прошла успешно, но уже 25 мая, в Горках, Ленина сразил первый инсульт.
Тот день начался с острых болей в животе, головокружения и рвоты. Прибывший доктор Гетье сперва заподозрил отравление, но сотрапезники чувствовали себя нормально. Утром проявились классические признаки инсульта: нарушение речи, частичный паралич правых конечностей.
Осознав угрозу полного паралича, Ленин вызвал Сталина и взял с него обещание: «Если дело пойдёт к концу — добудьте цианистый калий». С этого момента в консилиуме появились ведущие отечественные неврологи — Кожевников, Крамер, Осипов.
К октябрю вождь частично восстановился и вернулся к работе в Кремле. 20 ноября 1922 года он выступил на Пленуме Моссовета — это было его последнее публичное появление. В декабре головные боли усилились, и 12 декабря Ленин в последний раз работал в Кремле, после чего уехал в Горки. Там его настиг второй инсульт, обернувшийся полным правосторонним параличом. Понимая безысходность, он через секретаря Лидию Фотиеву вновь попросил яд.
Политбюро, видя прогрессирование болезни, пригласило из Германии одного из мировых авторитетов в области неврологии — Отфрида Ферстера. По настоянию врачей, вождя изолировали от политической жизни: даже ближайшие соратники наблюдали за ним из окон соседнего дома, чтобы не волновать. Поскольку Ленин был правшой, он потерял возможность писать. Однако желание сказать партии последнее слово заставило его прибегнуть к услугам стенографистки — практике, которой он ранее не пользовался.
Чтобы не смущать девушку долгими паузами, её разместили в соседней комнате с наушниками, а Ленин диктовал через телефонную трубку. Работать разрешалось недолго, на фоне чудовищных головных болей, с холодным компрессом на лбу. Тем не менее именно так были надиктованы тексты, вошедшие в историю как «Завещание» Ленина. Некоторые исследователи, например Валентин Сахаров, считают эти документы политическим подлогом, устроенным Троцким. Егор Яковлев, впрочем, к их числу не относится, оставляя эту тему для отдельного разбора.
Динамика болезни оставалась волнообразной. 9 марта 1923 года третий инсульт окончательно отнял у Ленина речь — обстоятельство, вселившее ужас и в него самого, и в близких.
17 марта он попросил цианистый калий у Крупской, но та не решилась исполнить просьбу и передала вопрос в Политбюро. Товарищи решили повременить. Впервые с 1918 года информация о тяжёлом состоянии главы государства стала достоянием гласности: с 12 марта в Москве ежедневно публиковались бюллетени о здоровье Председателя Совнаркома.
Благодаря педагогическому таланту Крупской Ленин разработал способ общения с окружающими: профильных логопедов он к себе не подпускал, занятия проходили без посторонних. К сентябрю он научился ходить с тростью, используя ортопедическую обувь. 18 октября, неожиданно для всех, Ленин настоял на поездке в Москву. Родные и врачи отговаривали, но вождь, опираясь на трость, сам сел в автомобиль. В ходе поездки он в последний раз посетил кремлёвскую квартиру и кабинет Совнаркома. На следующий день он потребовал вернуться в Горки. Поскольку пешие прогулки стали невозможны, Ленин настаивал на автомобильных выездах, сам указывая на карте места назначения. Он любил наблюдать, как охотятся сотрудники охраны. Одна из таких прогулок состоялась накануне последнего, рокового ухудшения.
19 января 1924 года самочувствие вождя настолько ухудшилось, что от ежедневной прогулки пришлось отказаться. Крупская и сестра Мария Ильинична не отходили от постели. 20 января Ленин потерял сознание. Были срочно вызваны все врачи, отвечавшие за его лечение: Ферстер, Розанов, Обух, Крамер, Гетье, а также нарком здравоохранения Семашко.
Пока врачи совещались, Ленин очнулся. 21 января телефон в Горках не умолкал: из Москвы постоянно звонили товарищи. Утром вождь дважды ненадолго поднимался, пил кофе, отведал бульона. Один из докторов заверил Бухарина и Сорина, что дело идёт к улучшению: «Старик сейчас спит, а к весне мы вылечим его наверняка». Но этот оптимизм оказался преждевременным.
К вечеру состояние резко ухудшилось. В 17:30 Ферстер зафиксировал учащение дыхания, которое к 17:45 стало неравномерным и прерывистым. Обух и начальник охраны Паколн держали больного почти на весу, пытаясь нормализовать дыхание. Для этого срочно искали камфору. Бухарин, узнав об этом, поднялся на второй этаж, чтобы выяснить у Марии Ильиничны, как обстоят дела. Ферстер и Эллистратов сделали укол, но помочь было уже нельзя.
В 18:45 температура поднялась до 42,3 °C, дыхание стало невероятно глубоким. Лицо Ленина покраснело от притока крови к голове — началась агония. В 18:50 была констатирована смерть.
Вскрытие состоялось на следующее утро в Горках под руководством профессора Алексея Абрикосова. Официальное заключение гласило: вождь скончался вследствие атеросклероза сосудов головного мозга, приведшего к кровоизлиянию в жизненно важные центры. Как вспоминал присутствовавший на вскрытии Владимир Розанов, «колоссальный склероз мозговых сосудов… приходилось дивиться не тому, что мысль у него работала в таком изменённом склерозом мозгу, а тому, что он так долго мог жить с таким мозгом».
Официальной причиной болезни были названы систематические умственные перегрузки. Нельзя исключать и наследственный фактор: отец Ленина, Илья Николаевич, скончался в 54 года от апоплексического удара.
Уже в марте 1923 года, после обнародования информации о болезни, по стране поползли слухи: будто Политбюро заменило Ленина куклой, будто он уехал за границу, будто истинная причина — нейросифилис. Именно эта последняя версия находит сторонников и сегодня.
Почему врачи вообще заподозрили сифилис? Прямых клинических указаний не было, но болезнь протекала загадочно. Как пишет профессор Юрий Лопухин, сработала логика клиницистов конца XIX века: «Если неясна этиология, нетипичная картина заболевания — ищи сифилис, он велик и многообразен». Для врачей, воспитанных на традициях Боткина, утверждавшего, что «в каждом из нас есть немного татарина и сифилиса», такая версия была естественной. Тем более что в Российской империи сифилис был широко распространён, причём заражение часто происходило бытовым путём. Интересно, что сам Валерий Новосёлов в ранних интервью подчёркивал этот факт, но в последних работах всё чаще говорит о половом пути заражения.
Была и психологическая причина: профессор Салима ещё после первого инсульта прямо сказал сестре Ленина: «Положение крайне серьёзно, и надежда на выздоровление явилась бы лишь в том случае, если в основе мозгового процесса оказались бы сифилитические изменения сосудов».
Парадоксально, но сифилис был желанным диагнозом: атеросклероз, который сразу заподозрил Крамер, лечению не поддавался и был приговором. Вождя стали лечить от того, что хотя бы теоретически можно было вылечить. Однако даже самые совершенные для той эпохи препараты и лучшие врачи не помогли. Правда, течение болезни было нетипичным для атеросклероза: наступали периоды временного улучшения — фактор, позволявший предполагать нейросифилис.
Для подтверждения диагноза Ленину несколько раз делали реакцию Вассермана. Данные первых проб неизвестны; Новосёлов считает это умолчание сознательным: врачи якобы скрыли положительный результат. Но контраргумент прост: если бы хотели скрыть подозрение на сифилис, пришлось бы вымарывать его из всех документов, а между тем упоминания о нём сохранились.
Например, после осмотра 21 марта 1923 года немецкий профессор Штрюмпель заявил, что у пациента «сифилитическое воспаление внутренней оболочки артерий со вторичным размягчением мозга». Эти сведения не уничтожили; их анализировал ещё Лопухин в 1997 году. Однако те же документы показывают: реакция Вассермана крови и спинномозговой жидкости была отрицательной. Таким образом, хотя часть анализов неизвестна, более поздние пробы сифилиса не подтверждали. Всё это было обнародовано ещё в 1990-х — в самом факте подозрения на нейросифилис сенсации нет. Новосёлов здесь не первооткрыватель.
Но непреложным остаётся факт: лечащие врачи, включая Ферстера, по итогам вскрытия единодушно поставили диагноз — атеросклероз. Лопухин пишет: «Что касается сифилиса, то ни патологоанатомическое вскрытие, ни микроскопический анализ… никаких специфических для этого заболевания изменений не обнаружили. Не было характерных гумозных образований в мозгу». Новосёлов, однако, видит в результатах вскрытия именно сифилис и утверждает, что врачебному сообществу другой диагноз навязало Политбюро. К сожалению, на его книгу не появилось ни одной профессиональной медицинской рецензии — что трудно считать нормальным.
Егор Яковлев, не будучи медиком, не берётся комментировать клиническую часть работы Новосёлова, но высказывает замечания по историческим выводам. Полная публикация дневника дежурных врачей — важное событие, но его значение не стоит переоценивать: он даёт дополнительные доказательства лечения противосифилитическими препаратами, но не опровергает диагноз, установленный группой первоклассных докторов на основании вскрытия. Чтобы доказать нейросифилис, Новосёлов должен был бы детально проанализировать акт вскрытия и показать, в чём ошиблись Абрикосов и коллеги. Однако анализу этого документа в «Медицинском детективе» посвящено всего несколько строк.
Наиболее слабое место в интерпретации Новосёлова — объяснение молчания медицинской элиты. Допустим, советские учёные действовали из политической целесообразности. Но почему молчали немцы? Что мешало Максу Нонне или Освальду Бумке, гражданам Германии и ФРГ, открыть правду? Ссылка на корпоративную солидарность малоубедительна. Новосёлов склонен к конспирологии: по его версии, единственным, кто мог нарушить молчание, был профессор Бехтерев — и поэтому его убили по приказу Сталина после того, как в Москве решили создать второй институт мозга для изучения мозга Ленина. «Все, кто теоретически мог высказать своё высокопрофессиональное мнение, подрывающее легенду, должны были замолчать. А уж если это могло быть мнение первого лица в науке о мозге… то смерть его становилась неизбежной».
Действительно, скоропостижная смерть семидесятилетнего Бехтерева в декабре 1927 года породила слухи об убийстве. Долгое время муссировалась легенда, будто он поставил Сталину диагноз «паранойя» и тут же был устранён НКВД.
Сегодня мы твёрдо знаем: Бехтерев во время визита в Москву со Сталиным не встречался — эта история является вымыслом. Но теперь вымысел сменился другим: будто Бехтерева убили, потому что он знал про сифилис Ленина. Позволим себе усомниться.
Во-первых, Бехтерев был лоялен Советской власти: в 1927 году он получил звание заслуженного деятеля науки РСФСР.
Во-вторых, диагноз нейросифилис он предполагал до смерти и вскрытия вождя, которое показало иную картину. Данных о том, что Бехтерев когда-либо подвергал сомнению посмертный диагноз, нет. В число лечащих врачей он не входил, тело не осматривал. Как патриарх медицины, он не мог не понимать: его альтернативная позиция, даже если бы она существовала, не может считаться более компетентной, чем позиция коллег, осуществлявших вскрытие.
Наконец, никаких данных о том, что проблематика ленинского диагноза вообще была в поле зрения Бехтерева в 1927 году, у нас нет. Утверждение Новосёлова несостоятельно с исторической точки зрения.
Без ссылок на источник в книге дано утверждение, будто доктор Фёдор Гетье отказался подписать акт о смерти Ленина, видя расхождение описания с выводами. Действительно, подпись Гетье под документом отсутствует. Однако никаких данных о демонстративном несогласии у историков нет. Отсутствие подписи может объясняться иными причинами: например, врачу пришлось покинуть место вскрытия.
Доказательств того, что Гетье был убеждён в сифилисе Ленина, тоже нет. Напротив, по свидетельству Троцкого, врач откровенно признавался, что не понимает болезни вождя. Более того, подпись Гетье есть под двумя более поздними документами, отвергающими нейросифилис.
Выводы Новосёлова относительно позиции Гетье представляются как минимум преждевременными. Совсем неубедительны слова автора, будто именно за принципиальность в постановке диагноза Гетье поплатился сыном, расстрелянным в 1938 году. Не слишком ли долго ждал Сталин, чтобы отомстить? При этом самого Гетье не тронули: он продолжал руководить отделением Боткинской больницы, в 1930 году получил орден Красного Знамени. Новосёлов об этом даже не упоминает.
Если в книге «Медицинский детектив» автор ещё воздерживался от радикальных утверждений, то в свежих интервью он представляет заболевание Ленина сифилисом как доказанный факт, давая датировку заражения — 1893 год. Почему именно эта дата? Согласно анамнезу, собранному Крамером, в этом году Ленин перенёс тяжёлую малярию, после которой у него периодически бывали головные боли и бессонница. Новосёлов утверждает: наука доказала, что подобных последствий у малярии быть не может — значит, причина в сифилисе.
Некоторые коллеги, например Александр Дюков, считают это убедительной аргументацией. Однако, как справедливо замечает Яковлев, головные боли и бессонница могут вызываться широким спектром причин: стрессами, переживаниями, статическими нагрузками, характерными для людей, работающих за письменным столом.
Можем ли мы предположить нечто подобное для Ленина — страстного политического борца, яростного полемиста, плодовитого публициста? Наверное, не в меньшей степени, чем сифилис.
Между тем Новосёлов выходит на широкие обобщения: ленинская политика характеризуется им как производная от сифилиса. «Скорее всего, — говорит он, — именно болезнь объясняет появление таких качеств, как бескомпромиссность, жёсткость, способность взять в руки палку… У пациентов с нейросифилисом наблюдается озлокачествление поведения: совершенно нормальный отец семьи становится деспотом». Подобные заявления вызывают недоумение. Бескомпромиссность и жёсткость — качества большинства успешных политиков, в том числе действующих сегодня. Неужели они все больны сифилисом?
Резюмируя: в книге Валерия Новосёлова изложена версия, которая пока серьёзно не обсуждалась в медицинском научном сообществе. Она радикально отличается от интерпретации профессора Лопухина, считающего диагноз «атеросклероз» верным на основании акта вскрытия. Обе книги — и Новосёлова, и Лопухина — рекомендуются для прочтения и сопоставления.
Более того, Егор Яковлев готов лично профинансировать независимые профессиональные медицинские рецензии выводов Новосёлова. Что же касается исторических интерпретаций, то они кажутся неубедительными, а местами — конспирологичными. История болезни Ленина, как и любая сложная медицинская загадка, требует не сенсационных утверждений, а скрупулёзного, доказательного анализа — того, к чему призывает сам формат серьёзного исторического исследования.
