Никаких правил в мире больше нет, но они обязательно будут. Вопрос в том, кто их напишет и заставит выполнять
Мир вступил в фазу структурной перестройки, где прежние формулы доминирования утратили свою безусловную эффективность. Угрозы тотального военного давления сменились вынужденными перемириями, а за тактическими отступлениями проступил глубинный сдвиг: эпоха одностороннего диктата сменилась эпохой стратегической устойчивости. Сквозной линией анализа последних геополитических сдвигов проходит понимание того, что будущее определяется не мощностью вооружений, а глубиной суверенитета, технологической автономией и способностью выстраивать альтернативные системы кооперации.
Тон этому анализу задаёт Иван Тимофеев, генеральный директор Российского совета по международным делам, отмечая, что текущие события стали «нервом болезненных изменений миропорядка». «Мы наблюдаем ожесточенное сопротивление Ирана, которое он оказывает во много раз превосходящим силам США, и фактически в одиночку сопротивляется такому мощному военному натиску, который последовал спустя более чем 40 лет экономической блокады и санкций, введенных против Ирана. Несмотря на это, Иран устоял и буквально сегодня ночью мы видим выход на переговоры по результатам прошедшего месяца военной эскалации. Эти события воспринимаются как нерв болезненных изменений миропорядка», — констатирует он.
Цивилизационный ответ на силовое давление формулирует Чрезвычайный и Полномочный посол Ирана Казем Джалали: «Иран доказал, что их цивилизацию, которой 5000 лет, не может искоренить цивилизация, которой 250 лет, и Иран нельзя покорить бомбами».
По его оценке, «американцам в итоге пришлось принять условия Ирана», а сам конфликт стал катализатором системных перемен. «На уровне геополитики пошли большие перемены. Формирование нового миропорядка, который выбрали члены БРИКС, — единственный путь дальнейшего развития мира. У нас должна быть своя экономика, отдельная от мировой гегемонии, доллар не должен быть инструментом мирового сообщества. Мы сами должны обеспечивать безопасность транспортных коридоров», – подчеркнул посол.
Военно-стратегический баланс без дипломатических прикрас оценивает Джордж Галлоуэй, основатель и руководитель Рабочей партии Британии, член британского парламента в 1987-2010, 2012-2015 и в 2024 годах: «В Персидском заливе происходит интервенция, но американцы не могут победить в этой войне, наоборот, Иран побеждает. На Востоке есть новые мощные силы, и они используют то, о чем никто не подозревал. Ормузский пролив принадлежит Ирану, и Трамп ничего не может с этим сделать. Конечно, американцы отчаянно пытаются найти пути, как завладеть проливом, но США повержены и унижены. В последние несколько недель все переворачивается с ног на голову».
Исторический масштаб происходящего обозначает Марко Фернандес, представитель Бразилии в Гражданском совете БРИКС, проводя прямую параллель с переломными моментами мировой истории: «Иран – Сталинград 21 века, потому что геополитика последних лет определялась этими днями для Ирана. До Сталинграда Гитлер одержал несколько крупных побед в Европе, а Сталинград стал серьезным поражением Гитлера и это повернуло войну вспять. Возможно, Иран станет крупным поражением империи США. Уроки происходящего в Иране – то, каким образом Иран противостоит США. Они готовились к войне 40 лет, это долговременное планирование, чтобы внедрить технологии в стране, которая находилась под санкциями. И главный урок – то, что США не смогли сразу сразить Иран, потому что это индустриализированная страна, которая сопротивляется».
Однако военный тупик оказался лишь симптомом более глубокого институционального кризиса. Андрей Кобяков, российский экономист, политолог, публицист, директор по международным связям МЭФ, указывает на системную деградацию западной дипломатии: «Выход США из 66 международных организаций делает их еще менее работоспособными. Политика США становится все более авантюрной, заявления президента США попирают нормы международного права, и президент, называющий себя президентом мира, развязывает все новые конфликты».
Этот тезис развивает Канвал Сибал, канцлер Университета Джавахарлала Неру, Нью-Дели, экс-министр иностранных дел Индии: «Трампа нельзя остановить. И вообще верит ли он в международное право? Пожалуй, нет, когда мы говорим о нравственных нормах. Он считает, что сам вправе определять международный правопорядок. Мы видим нарушение устоев, которые прописаны ООН, ВТО и другими организациями. Западные страны привыкли нарушать правила. Новый миропорядок для них – новый хаос, мировой непорядок. Новая политика Трампа – это своего рода возвращение к колониальному режиму».
Риторика этой политики, как подчеркивает Нана Юлиана, декан факультета языка и литературы Национального университета Индонезии, стала её главным уязвимым местом: «Трамп говорит, что следующей будет Куба и другие страны, которые не выполняют его приказов. Это международная война, которая вызывает кризис в самых разных отраслях. Язык Трампа – язык запугивания, ругательств и оскорблений. Как он может быть председателем Совета мира, если выражается таким образом?».
Парадоксально, но ускорение конфликтов оказалось связано не только с политической волей, но и с технологической эволюцией принятия решений. Сергей Переслегин, ведущий российский специалист по прогностике, вводит в аналитическое поле тревожный фактор алгоритмизации войны: «Решение напасть на Иран было продиктовано Трампу искусственным интеллектом, использование ИИ позволило Трампу ускорить свои действия, он успевает за один год устроить столько конфликтов, сколько раньше можно было устроить за 4-5 лет. Но, выигрывая в скорости принятия решений, он проигрывает в качестве. Генеративный ИИ обучается на предыдущих конфликтах, а кризисы разрешенные остаются вне внимания ИИ как менее заметные. И, воспитываясь на сюжетах войны, ИИ дает советы – иди и воюй. Исчезло управление событиями на вере, на логике и возникло управление событиями на предустановках ИИ. Осталось одно основание – основание силы. Право силы подкрепляется искусственным интеллектом. Является ли это окончательным? Нет».
Ответом на эту цифровую эскалацию и институциональный вакуум становится строительство новой материальной инфраструктуры. Цзянь Лянь, инвестиционный партнёр Beijing Hengce, эксперт в сфере промышленности, производства и геополитики, отмечает: «Иран находится в центре народной войны и многие китайцы уважают усилия Ирана. Мы должны подумать, какие будут последствия, говорить о новых правилах судоходства через Ормузский пролив. Что должны сделать Китай и Россия? Все случившееся породит новый судоходный порядок, это может поставить Россию в выгодное положение. Россия станет гарантом ядерного щита для Ирана».
Аналитический синтез этих позиций рисует чёткую картину трансформации: силовое давление перестало конвертироваться в политический результат, а институциональное доминирование уступило место запросу на многовекторные гарантии. Мир не становится бесправным — он становится многоправовым. Будущая архитектура безопасности и экономики будет опираться не на ультиматумы, а на стратегическую глубину, технологическую автономию и взаимные обязательства, закреплённые в новых форматах сотрудничества. Главный закон emerging order прост: в системе, где сила сталкивается с исторической памятью, алгоритмической скоростью и промышленной устойчивостью, преимущество получает не тот, кто громче грозит, а тот, кто способен выстоять, адаптироваться и предложить альтернативу. Трансформация завершается не в дипломатических кабинетах, а в проливах, коридорах и расчётах тех, кто отказался от иллюзии всесилия.
