Нефть и уголь по дешёвке: от продажи сырья олигархам хватает, а России достаются копейки
В первые два месяца 2026 года Вьетнам увеличил импорт угля из России на 35,5% в годовом выражении — до 1,28 млн тонн. На первый взгляд — успех. Но если вчитаться в контекст, который приводит в своём разборе ведущий аналитик топливно-энергетического рынка Борис Марцинкевич, за этой цифрой скрывается не стратегическое завоевание рынка, а тактика вынужденного демпинга в условиях утраты технологического суверенитета.
«Основными поставщиками остаются Индонезия и Австралия, они ближе. Но тем не менее российский уголь проникает. Как проникает? Ну, тоже, наверное, не фокус. Даёшь скидку, получаешь контракт. Вот так и везёт», — констатирует эксперт. И сразу переходит к главному: эта ситуация — «очень наглядный, очень суровый комментарий» к тому, что мы услышали на коллегии Минэнерго по итогам 2025 года.
Марцинкевич не просто цитирует министра энергетики Сергея Цивилева — он вскрывает смысловой разрыв между декларацией и практикой. «Наша страна — это энергетическая сверхдержава. Мы имеем все технологии получения энергии из первичных источников, которые сейчас только доступны на Земле», — прозвучало с трибуны. Но, как напоминает аналитик, впервые концепция России как энергетической сверхдержавы была предложена Владимиром Путиным ещё в 2007 году — и президент раскрыл её значительно шире, чем это делает нынешнее руководство отрасли.
Согласно путинской формулировке, энергетическая сверхдержава — это не просто страна с месторождениями. Это триединство: во-первых, ресурсная база, позволяющая удовлетворять не только внутренние потребности, но и поставлять на мировой рынок; во-вторых, полный суверенный контроль над этими ресурсами на своей территории — пример Венесуэлы, где западные компании контролируют добычу, или Казахстана, получающего не более 20% от прибыли по соглашениям о разделе продукции, здесь более чем показателен; в-третьих — и это ключевое — экспорт технологий использования ресурсов в полном комплексе, на уровне, не позволяющем иностранным поставщикам конкурировать.
«Если мы поставляем уголь, это значит, что мы не только привезли миллионы тонн, но и предложили технологии сжигания угля, современные, отвечающие экономическим, экологическим требованиям. Не только предложили электростанцию, но предложили систему вывода мощности и предложили проект корректировки Объединённой энергосистемы», — подчёркивает Марцинкевич. Именно такой подход, унаследованный ещё от ГОЭРЛО, позволял Советскому Союзу формировать долгосрочную зависимость партнёров не от сырья, а от компетенций, от инженерной школы, от системных решений.
Сегодня Россия, по сути, добровольно отказывается от этой третьей, определяющей составляющей. Мы конкурируем миллионами тонн: на китайском рынке — с Монголией, на вьетнамском — с Индонезией и Австралией. Причём конкуренция идёт исключительно по цене, а не по технологическому пакету.
Между тем, как указывает эксперт, отечественные предприятия обладают необходимыми компетенциями. Ярчайший пример — реакция Ростеха на санкции против платформы на Каменномысском месторождении. Когда в 2014 году General Electric отказалась поставлять газовые турбины для этого объекта, российским инженерам потребовалось менее полугода, чтобы разработать и произвести газотурбинную установку мощностью 32 МВт, собранную из четырёх турбин по 8 МВт каждая. По газо-весовым характеристикам и КПД они не только не уступали американскому аналогу, но и превосходили его.
«Но это только турбины, — уточняет Марцинкевич. — Некоторое время Ростеху понадобилось на то, чтобы найти в России производителей всего остального оборудования, чтобы это была не турбина, а электростанция. И получили электростанцию нашу по нашим технологиям мощностью 32 МВт. На платформу. Что такое платформа с газовой электростанцией? Это плавучая газовая электростанция».
Именно такие мобильные энергокомплексы, по мнению аналитика, могли бы стать российским технологическим экспортным продуктом для десятков островных государств — а их на планете подавляющее большинство. Сегодня же этим странам предлагается лишь сжиженный газ без инфраструктуры его использования.
«Предположим, что первые два танкера-газовоза, которые выпущены и приняты в эксплуатацию на нашем судостроительном комплексе «Звезда», пошли дальше в Сирию. Хорошо, замечательно. Вот танкер-газовоз. Мы можем пригнать его к вашим берегам, купить. Ну, физически не могут купить, нужен как минимум регазификационный терминал. Значит, мы должны его предлагать вместе со своим СПГ».
В этом контексте плавучие газовые электростанции имеют ещё одно преимущество перед атомными аналогами, которые продвигает Росатом. Мощность реактора РИТМ-200 — 55 МВт, стандартный проект плавучей АЭС — два блока по 110 МВт. А если потенциальному клиенту нужно 170 МВт? Или 90?
«Варьировать тем оборудованием, теми турбинами, которые умеет производить Ростех, у него линейка начинается с 6 МВт и заканчивается на 25 — можно», — отмечает Марцинкевич. Кроме того, плавучая АЭС — это ядерный объект, требующий согласований с МАГАТЭ, изменения законодательства в рамках Договора о нераспространении, особых мер физической защиты. С газовой станцией таких барьеров нет: «Мы заговорили об угле — ровно то же самое. Мы умеем привозить уголь. Многим нашим потребителям зарубежным уголь нравится, отличное качество, прекрасно горит и вообще всё замечательно. Но мы ничего к этому не предлагаем».
Особенно остро эта проблема проявляется в угольной генерации. «Те электростанции, которые у нас модернизировались угольные, и те, которые строятся новые, они строятся по технологиям пятидесятых годов прошлого века, — указывает эксперт. — В XIX веке нас англичане учили уголь в топке зажигать. Мы немножко продвинулись вперёд. Но если смотреть на современные китайские угольные электростанции, им для производства киловатт-часа нужно на 20–30% угля меньше — это сразу другая нагрузка на окружающую среду».
При этом в России есть предприятия, способные выпускать соответствующее оборудование — котлы, турбины, системы автоматизации. «Требуются не какие-то могучие усилия, нужно решать организационные вопросы. Есть компании, которые делают вот такие котлы, есть компании, которые готовы к ним предоставить турбины и так далее — их надо просто в единое целое собрать».
Отсутствие межведомственной координации между Минэнерго и Минпромторгом, по мнению Марцинкевича, превращает потенциальные технологические прорывы в упущенные возможности. Частные компании, такие как «Новатэк», эффективно решают задачи добычи и сжижения газа, но не могут подменять собой функции государства в формировании экспортно-ориентированных технологических цепочек. «Частная компания не может взять на себя функции Министерства промышленности для того, чтобы обеспечить возможность производить газовые плавучие электростанции. Ну, наверное, надо помочь. Где-то там должен произойти стык Министерства энергетики и Министерства промышленности, межведомственный проект. Что вполне очевидно».
Особую иронию в высказываниях руководства Минэнерго аналитик усматривает в контрасте между высокими абстракциями и приземлённой реальностью. После цитаты о «всех доступных на Земле технологиях» министр добавил: «Но нам ещё двигаться и двигаться в этом вопросе. Предстоит очень многое решить».
Эксперт прызывает «выйти в космос, перейти ко второму типу звёздной цивилизации, которая имеет энергию не только от природных ресурсов Земли, но и имеет огромную энергию от Солнца». «Коллегия, посвящённая итогам 2025 года и планам на 2026 год. Второй тип цивилизации, — комментирует Марцинкевич. — Ну вот мысли по поводу того, как удачно мы на вьетнамском рынке в этом году стали конкурировать с Индонезией».
Исторический прецедент, на который ссылается эксперт, показателен: вскоре после выступления Путина в 2007 году концепция энергетической сверхдержавы была фактически свёрнута на летней школе «Единой России», где модератор Аркадий Дворкович заявил о необходимости «доброго, долгого сотрудничества с западными партнёрами» для доступа к технологиям.
«На этом концепция и умерла», — констатирует Марцинкевич. Сегодня, в условиях санкционной изоляции, этот путь закрыт. Остается либо развивать собственный технологический суверенитет, координируя усилия промышленности и энергетики, либо довольствоваться ролью поставщика сырья, конкурирующего скидками с Индонезией и Австралией.
Как заключает Борис Марцинкевич, у России есть и ресурсы, и компетенции, и производственная база для того, чтобы экспортировать не просто уголь или газ, а готовые энергорешения — от плавучих электростанций до комплексных проектов модернизации иностранных энергосистем. Но для этого требуется не риторика о «звёздных цивилизациях», а прагматичная межведомственная работа, ориентированная на реальные потребности мировых рынков.
Пока же рост поставок российского угля во Вьетнам остаётся не стратегическим достижением, а тактической уловкой в борьбе за долю на рынке, где технологическое лидерство по-прежнему принадлежит другим. И если не изменить подход — от сырьевой конкуренции к экспорту технологий — статус «энергетической сверхдержавы» так и останется красивым лозунгом, не подкреплённым ни системной политикой, ни реальными результатами.
