Щупальца, изменившие Италию: феномен влияния телесериала «Спрут» на политику страны
В конце 1984 года на итальянские экраны вышел шестисерийный телефильм, который за несколько недель превратился из рядового детектива в национальное событие. «Спрут» — история комиссара Коррадо Катани, в одиночку бросающего вызов сицилийской мафии, — не просто собрал у экранов миллионы зрителей. Он заставил Италию посмотреть в лицо тому, о чём предпочитали молчать: всепроникающей власти Коза Ностры, сращиванию преступного мира с политическими элитами, хрупкости самого государства перед лицом организованного зла. Это удивительный феномен эффективности влияния произведения культуры. В свое время о чем-то подобном говорил Владимир Ленин, оценивая роман Горького «Мать»: «Он меня всего перепахал», — признавался Ильич.
Историк Григорий Предко, исследуя феномен сериала, приходит к выводу: «Спрут» стал тем редким случаем, когда художественное произведение не просто отразило реальность, но и повлияло на неё. «Ни один другой сериал, ни один другой полнометражный фильм никогда не оказывал и, может быть, уже и не окажет такого сильного воздействия на итальянское общество, — отмечает Предко. — Его невероятно хвалили, его невероятно ругали. Псевдопатриоты Сицилии утверждали, что этот сериал губит репутацию прекрасного Острова. Но есть прекрасная пословица: нечего на зеркало пенять. «Спрут» стал очень чётким зеркалом».
Чтобы понять, почему именно этот сериал произвёл такой эффект, необходимо вернуться в Италию конца 1970-х — начала 1980-х годов. Страна переживала так называемые «Свинцовые семидесятые» — период политического террора, когда ультралевые и ультраправые группировки вели вооружённую борьбу, а государственные институты демонстрировали неспособность обеспечить безопасность граждан.
Кульминацией этой эпохи стало похищение 16 марта 1978 года председателя Христианско-демократической партии Альдо Моро, одного из самых влиятельных политиков страны, бывшего премьера. Моро, инициатор «исторического компромисса» с коммунистами, был захвачен боевиками «Красных бригад» в самом центре Рима, при этом погибли пятеро его охранников. Пятьдесят пять дней страна следила за развитием драмы: правительство отказалось вести переговоры, Церковь призывала к милосердию, а террористы требовали освобождения своих соратников. 9 мая 1978 года тело Моро было обнаружено в багажнике автомобиля на улице, расположенной ровно посередине между штаб-квартирами Христианско-демократической и Коммунистической партий. Это убийство стало символом бессилия государства и точкой невозврата: Италия поняла, что традиционные механизмы власти больше не работают.
Именно в этой атмосфере всеобщего недоверия к институтам, в условиях, когда мафия чувствовала себя практически безнаказанной, и появился «Спрут». Создатели сериала — режиссёр Дамиано Дамиани и сценарист Никола Бадалуко, журналист криминальной хроники, — не ставили перед собой задачи документального воспроизведения реальности. Но они интуитивно уловили главный нерв эпохи: общество устало от полуправды и хотело увидеть механизм зла в его целостности.
«С одной стороны, создатели сериала видели внешние проявления действия Коза Ностры, — отмечает Предко. — Они видели, что Коза Ностра делает на Сицилии, как она убивает, как коррумпирует чиновничество, как пытается отмывать деньги, как занимается сбытом наркотиков. Хотя это, конечно, показано неверно, но они это видели. Бадалуко имел богатейшее подспорье в виде наработанного им материала. Это как наш Андрей Константинов, написавший романы, по которым потом был поставлен «Бандитский Петербург». С другой стороны, создатели сериала практически ничего не знают о внутренней структуре Коза Ностры. Её кооптация, действующие в ней правила — обо всём об этом создатели Первого «Спрута» осведомлены очень мало. И на то были объективные причины».
Эти причины Предко объясняет хронологией: «Только к 1986-му году, когда развернётся так называемый макси-процесс, и Томмазо Бушетта не просто будет давать показания, но об этих показаниях узнают очень и очень многие люди, — только тогда на Сицилии и вообще в Италии поймут, что они имеют дело не с какими-то разрозненными группировками, без строгой иерархии, без каких-то правил. Тогда там поймут наконец в Италии и в правоохранительных органах, и в обществе, что внутри этого самого общества существует колоссальная преступная пирамида».
До этого момента мафия оставалась для большинства итальянцев чем-то вроде фольклорного зла — жестоким, но локальным, экзотическим. «Спрут» показал, что это не так.
Одной из сильнейших сторон сериала Предко считает психологическую достоверность в изображении внутренних законов мафии. В финальной серии первого сезона есть сцена, где комиссар Катани, добиваясь выдачи насильника своей дочери, получает от мафии «ответ»: труп преступника, связанного так называемым «козлом» — сицилийским incapprettamento — ритуальный способ удушения, характерный для итальянской мафии — когда руки и ноги жертвы заводятся за спину и связываются узлом, а на шею набрасывается скользящая петля, медленно удушающая человека при расслаблении мышц.
«Здесь мы видим, что люди, которые этот эпизод снимали, очень хорошо ориентировались в моментах, связанных с насилием среди мафии, — говорит Предко. — Я уже говорил о том, что Коза Ностра — это корпорация душителей. И если мы говорим о способах убийства, то значительная часть, куда большая, чем просто огнестрельное оружие, совершалась с помощью удавки».
Историк приводит свидетельства раскаявшихся мафиози. Франческо Марино Маннойя: «Вы осознаёте силу, необходимую для того, чтобы задушить человека? Вы понимаете, что это может занять до 10 минут, и всё это время жертва борется и пинается».
Джованни Бруско: «Я душил тех, кто сознался, и тех, кто молчал. Если становилось ясно, что ничего не выйдет, мы их убивали, используя нейлоновый шнур, чтобы задушить. Двое держали жертву за руки, двое за ноги, а один стоявший сзади тянул. Смерть наступала минут через десять. Как мы это понимали? Да потому что тело обмякало, человек мочился и испражнялся под себя. Это был самый верный признак».
Но дело не только в технике убийства. Предко акцентирует внимание на социальной функции такого насилия: «Мафия в убийствах использовала групповой принцип участия. Ничто так не связывает людей в криминальной деятельности, как совместно пролитая кровь. Люди становятся подельниками. А поскольку всё это ещё действует в режиме омерты, то есть обета молчания, то групповое убийство способствует укреплению связей внутри криминальной семьи, усиливает верность. И способствует, с одной стороны, сплочению, с другой — почему смирение? Каждый понимает, что сегодня душит он, завтра будут душить его. То есть человек обретает определённую патологическую спокойность и умиротворение перед своей судьбой».
Ещё одна сцена, которую Предко выделяет как максимально достоверную с психологической точки зрения, — тюремное свидание Санто Черины с его старым другом по прозвищу Гвоздь.
Черина, понимая, что друг может быть послан для его убийства, оказывается в ситуации мучительного выбора: проявить недоверие — значит потерять авторитет в глазах мафии; довериться — значит рискнуть жизнью. «Дело в том, что внутри мафии дружба — штука опасная, — объясняет Предко. — Когда человек вступает в общество чести и становится уомо д’оноре, человеком чести, то он все свои прежние правила взаимоотношений с людьми оставляет в стороне.
Он находится уже в очень строго определённых рамках, в которых самое главное — это благо организации, благо Коза Ностры. И никакие личные связи, дружба и взаимоотношения не могут быть выше этого». Отсюда — жестокий парадокс мафиозной этики: «Высшее проявление дружбы — это убить своего друга, если тебе это поручит твой босс. Тебе настолько доверяют, что тебе доверяют совершить такое страшное дело, как убийство друга».
При этом Предко отмечает, что создатели сериала допускали и неточности, обусловленные как незнанием, так и художественной необходимостью. Например, сцена убийства Черины в тюрьме: «В Коза Ностре действовало правило: внутри тюрьмы нельзя совершать никаких действий, которые могут положить тень на всех остальных членов сообщества. То есть считалось неправильным даже попытаться сбежать из тюрьмы. Тебя могут отпустить под залог, тогда беги. Но в тюрьме, будь ласков, подчиняйся режиму, чтобы не дай бог никто из-за твоих необдуманных действий не оказался в беде».
Реальные мафиози предпочитали устранять неугодных на воле, когда это можно было инсценировать под бытовое преступление или ревность. «Это была тактика, на которую, которую на себе испытывал, в том числе, и Джованни Фальконе, которого в девяностые годы взорвут, — напоминает Предко. — Максимальная изоляция внутри собственной среды, внутри служебной среды. Максимальные попытки дискредитации человека как личности. Поскольку одно дело, когда расследуют смерть непримиримого борца с мафией — там общество будет волноваться. И другое дело, когда какого-то там маргинала, которого, может быть, вообще убили из ревности. Это была любимая отмазка внутри Коза Ностры».
Важно и то, как сериал работал с образом сицилийской аристократии. Персонаж Тити Печи-Шало, маркиза Пачека, — вымышленный, но создан с опорой на реальную генеалогию.
«Существует южнее Трапани городок Пачека, — поясняет Предко. — Своё имя он, вероятно, получил к 1607 году в честь Марии Пачеко, супруги Плачидо Фарделлы, сенатора-синьора местечка Читта. Который, в свою очередь, Пачека получил от испанского короля Филиппа III. К 1833-му году Пачека перестают существовать и номинально, и в качестве титула. Маркизов Пачека, то есть то, что нам показано, у нас не было в реальности. Это авторский вымысел. Но он имеет реальную основу».
Сценаристы, по мнению историка, сознательно использовали вымышленные титулы, чтобы избежать судебных претензий от реальных аристократических родов, но при этом создать у зрителя ассоциацию с конкретной географией и историей Сицилии.
«Они хотели создать определённую ассоциацию с Сицилией, но взяли уже несуществующий род, ещё и сделали его маркизатом. И пресекли возможные претензии от каких-нибудь гордящихся своим именем аристократов, которые всплывут и попытаются на волне популярности сериала заработать денежек».
Но главное достижение «Спрута» — не в исторических деталях, а в силе художественного образа. «Мы имеем дело с великолепно выстроенной сюжетной линией. С потрясающе выглядящей аркой главного героя, — подчёркивает Предко. — В самом начале у нас есть комиссар Коррадо Катани. Это не супергерой. Это не протагонист в прямом смысле слова. Это очень неоднозначная личность. Он откровенный карьерист. Он достаточно злопамятный парень. Он не очень разборчив в своих средствах. Но в то же самое время он человек честный. Он человек бескомпромиссный. Он живёт как Глеб Жеглов: вор должен сидеть в тюрьме».
И дальше — трансформация: «В начале — холодный расчётливый служака. Потом — человек, который разрывается между долгом и порочной любовью. Затем — тот, кто вынужден идти на нечестные приёмы, будучи шантажируемым. Он попадает в ловушку по собственной глупости. У него уезжает жена. Дочку похищают. Он понимает, что он — главная причина того, что произошло. Это его ломает, он вынужден погубить собственную карьеру, он ломает свою репутацию».
«Но при этом, ломая свою карьеру, он всё равно остаётся человеком, — продолжает Предко. — Ему предлагают отправить Альтера в Палермо. Его заместителя. И понятно, что если бы Катани на это пошёл, то для Альтера это была бы дорога в один конец. Но он ведь этого не делает, хотя рискует своей дочерью. Находясь в страшнейшем стрессовом положении, он всё равно видит границы. Он понимает, что не может поступить чужой жизнью человека, который стал его другом». Именно эта внутренняя цельность героя, его способность сохранять человеческое достоинство в условиях тотального распада, и сделала «Спрут» явлением национального масштаба. «Люди действительно получили в Италии героя тогда, когда Италия в герое нуждалась, — резюмирует Предко. — Сериал стал настолько популярен, что люди не захотели с Катани прощаться».
Популярность «Спрута» вышла далеко за пределы Италии. «Он был популярен по всей Европе, — констатирует историк. — И этот сериал стал для европейского кино, для европейского телевидения такой значимой вехой, когда стало понятно, что даже на телевидении можно делать не просто какие-то мыльные оперы, а можно делать настоящие драмы, которые будут воздействовать на людей. Для всего европейского искусства это тоже веха. Вот после этого станут появляться действительно такие мощные серьёзные кинематографические сериалы. «Спрут» — это, конечно, такая ось, с которой очень-очень многое началось».
Но главное — влияние сериала на внутреннюю политику Италии. Страна, пережившая похищение и убийство Альдо Моро, серию терактов, коррупционные скандалы, к середине 1980-х годов стояла на грани системного кризиса.
«Спрут» дал обществу язык для обсуждения того, о чём раньше молчали. Он подготовил почву для общественного восприятия Макси-процесса 1986–1987 годов, когда благодаря показаниям Томмазо Бушетты и других пентити впервые была раскрыта структура Коза Ностры в её целостности. Он создал эмоциональный фон для операции «Чистые руки» начала 1990-х, которая привела к краху Первой Итальянской Республики и полной перестройке политической системы.
«Если бы не появились в Италии люди, которые сделали смыслом своей жизни борьбу с мафией, борьбу вообще с организованной преступностью, то Италия развалилась бы, — говорит Предко. — Не будь людей вроде Фальконе, Борселлино и множества других, которые погибли, то Италии бы не существовало».
«Спрут» не заменил этих людей. Но он сделал их борьбу понятной и близкой миллионам. Он превратил абстрактное «зло» в конкретные образы, механизмы, связи. Он показал, что государство может быть слабым, но не беспомощным, если есть люди, готовые платить за правду собственную карьеру, репутацию, жизнь. И в этом — главный урок сериала, актуальный далеко за пределами Италии и 1980-х годов. Как пишет Предко: «Итальянская мафия — это яркий пример тайного общества, которое достаточно долгое время сумело существовать неопознанным внутри социального организма. «Спрут» помог этому организму увидеть себя».
И в этом контексте стоило бы задаться таким вопросом: в России снимается множество сериалов, рассказывающих о мафии, сращивании криминала и власти. Но ни один из них еще не привел ни каким изменениям в лучшую сторону.
