«Это не наш бамбук» — элита, выросшая в чужой почве, погубит Россию

В преддверии значимых электоральных циклов власть традиционно актуализирует поиск «точек сборки» общества. Недавнее заявление Бориса Рапопорта, заместителя начальника Управления Президента РФ по мониторингу и анализу социальных процессов, задало вектор этой кампании: противник объявлен находящимся исключительно вовне, а внутренние противоречия предлагается считать вторичными или вовсе несуществующими.

Однако предложенная логика мобилизации через образ внешнего врага вступает в фундаментальное противоречие не только с данными системной диагностики внутренних процессов, но и с историческим опытом устойчивых государств, на которые Россия ориентируется как на образцы суверенитета. Попытка подменить сложную архитектуру социального контракта примитивной схемой «осажденной крепости» таит в себе риски, которые уже описаны в классической теории политических рисков как «слепое пятно регулятора»: когда мониторинг социальных процессов подменяется мониторингом лояльности, власть утрачивает способность видеть реальные очаги напряжения. Об этом рассуждает доктор социологических наук Константин Антонов.

Миф об «общественном договоре» как антинаучная конструкция

В практической политологии последних лет широкое распространение получила концепция некоего негласного «символического договора» между правящей элитой и обществом. Согласно этой модели, власть предоставляет населению возможность повышения материального благосостояния (рост зарплат, льготные ипотечные программы, терпимость к неформальным экономическим практикам), а общество, в свою очередь, делегитимирует коррупцию, вывод капиталов и формирование сословных привилегий.

Звучит это так: мы вам даем возможность крепить свой материальный базис, льготную ипотеку, кредиты на автомобиль и стиральную машину, а вы не мешайте нам жить так, как мы хотим — с яхтами, голыми вечеринками, дачками в Ривьере.

Для легитимации этого порядка и была придумана трактовка общественного договора в духе Руссо. Она изначально была пропагандистским штампом, а не операциональной категорией, и всегда использовалась для примитивной легитимации деградации государственных институтов.

Сведение сложных социальных взаимодействий к примитивному обмену «лояльность на материальные блага» подменяет суть политического: государство перестает быть субъектом, реализующим общую волю, и превращается в дистрибьютора ренты.

Если отбросить эту упрощенную схему, то встает принципиальный вопрос: какая управленческая, конституционная, политическая и идеологическая конструкция способна заменить мифический «обмен» и стать реальным основанием для устойчивости государства? Иными словами, если отношения мены не работают как долгосрочный фундамент, то что именно удерживает страну в ее границах и определяет ее субъектность?

Я намеренно упрощаю, воздерживаясь от патетических и метафорических исканий о «собственном пути России», ее «избранности и уникальности» и так далее — это разговоры для определенного рода телепередачи и стримов, практического смысла они не имеют.

Экзистенциальное основание vs. рентная модель

Попытка редуцировать существование государства к рентной модели неизбежно проваливается. Представим на минуту такой сценарий: власть объявила, что страна может счастливо прожить, торгуя ресурсами, землей, водой и не надо тратить силы утверждение собственного культурного кода, языка и идентичности, которые отталкивают потенциальных инвесторов и покупателей. Мол, забудьте вы про НАТО, «недружественные» страны, англосаксов, Mi-6 и прочее «цру». Всем все можем продать – на наш век хватит! Откроем границы, впустим любую валюту, перестанем тратить деньги на оборону, содержание дипкорпуса, доходы пустим на потребление, образование, здравоохранение…

Словом, построим такой большой рынок, не отягощенный идеологическими, культурными ограничениями. Уверяю, власть, которая скажет: какая разница, на каком языке вы будете разговаривать, — долго не просуществует. Что, собственно, и случилось в начале нулевых.

Следовательно, скрепой выступает не рента, которая наполняет карманы и формирует сумму материальных благ, а идентичность. Однако идентичность сама по себе, будучи оторванной от контекста, остается лишь «шепотом» о великом языке, вере, традициях, национальной культуре или цивилизации. Контекст же формируется системой социальных взаимодействий и институциональных отношений. И здесь обнаруживается главный разлом.

Сегодня эта система взаимодействий оказалась лишена стержневых, конструирующих принципов — справедливости, равноправия, уважения к человеку, солидарности. А ведь эти категории не являются абстрактными гуманистическими идеалами; для России они носят цивилизационно-детерминированный характер.

Достаточно вспомнить, как и в каких условиях формировался русский народ как этнос. Физико-климатические условия (суровый климат всего лишь с тремя месяцами вегетации и переходом через ноль, отсутствие естественных горных и морских защитных барьеров, гигантские пространства еще ряд фундаментальных факторов) исторически формировали специфический тип социальности:

1. Отношения, построенные на принципах коммунитаризма.

2.. Культуру транзита и совместного освоения — когда выживание и развитие были возможны только через солидарность, а не через конфликт с инородцами, что, кстати, гарантировало не только развитие этносов инородцев, но и обеспечивало их интеграцию в общее социальное и политическое пространство.

2. Правила общежития, базирующиеся на принципах самоуправления и общинности, которые в современном измерении трансформировались в запрос на горизонтальные связи и прямую демократию малых групп.

Европейско-атлантическая элита и архаика солидарности

Ключевое противоречие современной России лежит не в плоскости «власть vs. народ» в классическом понимании, а в конфликте между двумя цивилизационными проектами внутри страны – западным мейнстриомом, в рамках которого все экономические, правовые, политические институты, регуляторные нормы и даже социальные теории, с помощью которых познается и анализируется исторический, социальный процесс — с одной стороны. И автономным российским обществом, моделью «страна-цивилизация», давшей в ХХ веке миру отличную от европейско-колониальной социальную перспективу, которая на определенном этапе стала визитной карточкой страны, притягательной для десятков стран — с другой.

Нынешняя правящая группа, сформированная в 1990-е — начале 2000-х годов, по своей хозяйственно-экономической ментальности является европейско-атлантической. Эта пытается встроиться в модель, изначально предназначенную для легитимации отношений «стран-господ».

Эта модель, как демонстрирует современная международная практика (политика двойных стандартов в отношении Израиля, творящего геноцид и Ирана, защищающегося от агрессии, право сильного вместо международного права), не предполагает инклюзивности. «Замучаетесь пыль глотать» — эта фраза, адресованная крепнущей российской элите, сказанная в свое время Путиным, сегодня ярко проиллюстрирована и не требует доказательств.

Российская элита, стремясь занять место в «клубе господ», оказалась перед неразрешимой дилеммой: будучи включенной в транзакционные цепочки Запада, она объективно заинтересована в демонтаже «российской архаики» — тех самых механизмов солидарности, самоорганизации и справедливости, которые исторически обеспечивали суверенитет страны. И именно этим можно объяснить совершенно алогичные, противоречащие традициям и ожиданиям российского общества, нарушающие социальный порядок и гармонию социальных взаимодействий последние решения и действия российской власти.

Конечно, вряд ли правящая группа получает прямые указания от «мирового правительства», «хасидов», ЦРУ. Однако за последние 30 лет в стране сформировалась устойчивая анклавная модель правящего класса, чья система ценностей, хозяйственных практик и механизмов легитимации оказалась функционально и ментально интегрирована в глобальные, прежде всего европейско-атлантические, сети влияния и капитала.

Такая элита объективно заинтересована в консервации периферийного статуса России в глобальном разделении труда (сырьевой придаток), тогда как суверенное развитие и, тем более, возвращение к исторической модели социального государства с его патернализмом и требованиями справедливости требуют демонтажа этой «архаики» элитных привилегий.

И, надо сказать, нынешняя правящая группа весьма преуспела на этом пути. Именно ей выгодна вся эта болтовня насчет «общественного договора», вертикали власти, стабильности, «социального порядка» и прочего словесного мусора из лексикона левацкой французской профессуры.

Правящая группа освободила себя от всех этих социальных обязательств (пример тому – масштабная коррупция, кумовство, сословность) но попыталась втиснуть население в рамки этого порядка и стабильности, ограничив его в праве на справедливость, в доступе к публичной сфере и в самой возможности горизонтальной самоорганизации, требуя от него лояльности без встречных гарантий, солидарности без права на солидарность и дисциплины без институционально закрепленного уважения к человеческому достоинству.

Возникла асимметричная конструкция, которую можно определить как «элитарный конституционализм»: для правящего слоя — свобода от правил, возможность перераспределять ренту, безнаказанность, доступ к закрытым юрисдикциям; для населения — дисциплина в рамках правил, которые этот слой для него устанавливает, но которые сам он не соблюдает.

Однако коммуникативная революция (в частности, развитие независимых цифровых платформ) дала обратный эффект. Вместо унификации и европеизации социальной структуры новые технологии усилили великоросскую солидарность. И это сало неприятным открытием для правящей группы.

Правящая группа обнаружила, что народ, благодаря коммуникативным технологиям и свободному доступу к публичной сфере, воспроизвел в цифровом пространстве те самые механизмы самоорганизации, которые она считала давно «секвестированными». Оказалось, что население — не объект управления и не атомизированная масса потребителей, а полноценный публичный субъект, способный к коллективной рефлексии, горизонтальной солидарности и самостоятельной интерпретации реальности, минуя официальные каналы. И этот народ, оказывается, смеет судить их, в чьих руках сосредоточены все ресурсы и штурвалы, да еще возмущаться по поводу их поведения!

Более того, в децентрализованной среде нивелировались сословные различия, и традиционные иерархические маркеры (должность, статус, принадлежность к «кругу») перестали автоматически защищать власть от критики, обнажив дефицит компетентности и высокомерие элиты.

Главным же ударом по управленческим ожиданиям стало то, что новые технологии усилили не западные практики индивидуализма, а именно великоросскую солидарность — коллективизм, обостренное чувство справедливости и способность к мобилизации без внешнего лидера. Ирония истории в том, что коммуникативные технологии, которые должны были стать инструментом окончательной интеграции России в западную модель атомизированного общества потребления, превратились в средство возрождения тех самых архаических форм солидарности, которые обеспечивали выживание страны в кризисные эпохи. Правящая группа, стремившаяся к предсказуемому и управляемому обществу, получила вместо него общество, восстановившее в цифровом формате свой исторический иммунитет — способность к самоорганизации перед лицом несправедливости. И этот иммунитет она уже не сможет подавить, не разрушив остатки собственной легитимности.

Поэтому. главный конфликт сегодня — это конфликт между населением, наследующим традиции совместного выживания и справедливости, и правящей группой, воспринимающей эти традиции как препятствие для встраивания в глобальные элитные сети.

Телеграм как институт самоорганизации и симптом деградации

Ярчайшим проявлением этого конфликта стала политика регулирования цифровых платформ, в частности Telegram. С точки зрения правящей группы, неконтролируемый сегмент интернета представляет угрозу как внешний канал влияния. Однако общество продемонстрировало принципиально иную оценку: Telegram за несколько лет сделал то, что не удалось пропагандистской машине с многомиллиардными бюджетами.

Telegram стал средой, в которой в виртуальном измерении реинкарнировались традиционные для России типы солидарности, самоуправления и самоконтроля, коммунитаризм. За счет свободного доступа к публичной сфере и отсутствия регуляторных барьеров платформа обеспечила:

• Формирование горизонтальных связей.

• Конструирование разных типов солидарности принципов в цифровом формате.

• Беспрепятственную манифестацию позиций, сравнимую с улично-митинговой солидарностью.

И осознав, что ни законы о митингах, дискредитации власти и прочие ограничители в цифровой сред не действуют, правящая группа решила ограничить эту сферу. Но эти действия привели к эффекту бумеранга.

Государство, стремясь защититься от «самодеятельности» масс, вынуждено было вводить ограничения. Однако население ответило «незримым» протестом: запреты в цифровой среде массово обходятся с помощью VPN и других инструментов, ассортимент которых, кстати, будет только увеличиваться; ужесточение фискальных мер, контроля и ограничений в денежно-кредитной и налоговой сферах, ограничения мобильного интернета — и вот вам триллион рублей, перетекших в наличный оборот всего лишь за пару месяцев, да плюс к этому — серые схемы ухода от налогов.

Это порождает феномен, который можно назвать «культурой обмана государства». Когда запреты не соответствуют социальным потребностям, граждане легитимируют для себя обход закона. Массовое использование обходных механизмов — это не просто технический тренд, это форма протеста, не надо тешить себя глупыми иллюзиями. Это протест — и ничего другого!

Но что более важно, крайне опасно и может привести к катастрофическим последствиям — своими решениями правящая группа запустила механизм эрозии государственного института. Как в период «алкогольной кампании» водку наливали в чайники, так сегодня ВПН и наличность становятся символами утраты уважения к правовому полю. Государство своими действиями стимулирует население не просто нарушать нормы, а игнорировать государство как таковое. Население не выходит с вилами и топорами на улицы защищать свои права, оно их защищает иным, современным способом. Но тут главное в другом — от кого оно их защищает? От государства! Укрепляет ли это государство? Конечно, нет!

Атрофия обратной связи и «скотское» отношение как маркер распада

Разрыв между властью и обществом наиболее наглядно проявляется в случаях, где нарушается базовое условие устойчивости — уважение человеческого достоинства.

«Скотоубоечная операция» в Сибири: Ситуация, когда власти и силовые структуры инициировали уничтожение скота без внятного правового обоснования и компенсаций, с жестокостью и унижением человеческого достоинства вызвала резонанс по всей стране. Москвичи, питерцы и жители отдаленных регионов объединились в защиту селян не из-за экономического интереса, а потому что столкнулись с унижением и растоптанным чувством справедливости.

Самое поразительное в этой истории — бездействие федерального центра, что лишь усилило этот разрыв между людьми и государством, сгенерировало новый всплеск недовольства и недоверие к властным структурам.

Отказ судов, прокуратуры рассматривать иски и жалобы селян, аресты и наказание тем труженикам, которые не понимая, за что с ними так жестоко и грубо обращаются, встали на защиту не только своего скота, но и на защиту собственного достоинства — это не частные случаи, а системная иллюстрация того, что население утратило статус субъекта политики и воспринимается как электоральная масса или ресурс.

СВО и сравнительный контекст: Иранский кризис послужил катализатором общественных настроений. Наблюдение за тем, как страна, уступающая России по военно-техническим параметрам, демонстрирует способность настолько эффективно защищать свой суверенитет, что поставила гегемона в тупик и задала тон переделу всего мироустройства, актуализировало вопрос: «Почему мы так не можем?» В сочетании с визитами депутатов Госдумы в США (воспринимаемыми как «полеты за ясаком»), которые в эти же дни продлили санкции против России и вообще, являются главными бенефициарам антироссийской политики, создает критическую массу недоверия. Все это упало на раннее вспаханную почву: как же так, мы им продаем нефть, а они из нее делают топливо и заправляют танки, из которых убивают наших солдат! Да и совсем непонятны истории с обстрелами Брянска. Донецка, Новороссийска, уничтожением заводов, фабрик, портов, на что нет адекватной реакции российского государства.

Институциональный кризис: «бамбук» и потеря легитимности

Власть оказалась заложницей собственной кадровой политики. Губернаторы-назначенцы, чья легитимность держится не на связи с населением, а на одобрении «главного штаба», действуют в парадигме личной лояльности («да, условный губернатор Андрей Александрович — тот еще бамбук, но наш бамбук, нам виднее, когда его скосить»). Министры, как тот же Кравцов, игнорируют профессиональные сообщества и родителей, подгоняя цифры и факты под дизайн своих «слайдов» для вышестоящего руководства. Депутатский корпус зависит не от избирателей, а от умения избирательных комиссий «правильно считать» и административных ресурсов.

Эта система управления формирует устойчивый порок: институты власти перестали выполнять функцию обратной связи. Они превратились в трансляторы команд сверху вниз, будучи нечувствительными к импульсам снизу. Когда депутат не зависит от избирателя, а чиновник — от результата для граждан, государство перестает быть системой взаимодействия и становится корпорацией по управлению территориями. Но так долго жить не получится. Ни у кого ранее не получалось.

Время против системы

Политическая реальность такова, что устойчивость режима определяется не количеством вооружений на параде, а качеством жизни граждан и доверием к институтам. Игнорирование внутренних разломов не устраняет их, а консервирует. Страна стоит перед лицом классической дилеммы, описанной китайскими реформаторами: партия теряет власть не тогда, когда враг силен, а когда исчезают идеалы и связь с народом.

Российская правящая группа сегодня действует по инерции, путая «зачистку публичного пространства от протестной активности» с реальной стабильностью. Однако триллион наличных в обороте, тотальное использование VPN, реакция на «скотоубоечную операцию» и риторические вопросы, возникающие в связи с геополитическими сравнениями (Иран vs. Россия), — это и есть истинная карта социального напряжения. Митингов на площадях нет, но это не «спокойствие», а переток партийного возбуждения, политической мобилизации в среду, которая пока остается относительно свободной, но которую пытаются «обуздать», вместо того, чтобы научиться в ней работать эффективно.

Если нынешняя правящая группа продолжит игнорировать этот разрыв, используя риторику внешней угрозы как единственный инструмент консолидации, она рискует повторить путь систем, которые разрушались изнутри, будучи уверенными в своей внешней неприступности. Китайский опыт учит: главная битва ведется не на границах, а за эффективность управления, справедливость и способность слышать народ. Без восстановления этих принципов любая внешняя победа окажется пирровой.

Кстати, я не стал править в тексте места, где я использую «правящая группа», «правящая элита», «власть». Несомненно, это разные категории, но из появление в каждом конкретном абзаце пусть будет следствием моего эмоционального отношения к тому, о чем я рефлексирую.

И вообще, я не стал ничего править, а то за ретушью и смягчением можно и страну потерять…