«Русским больше трех не собираться!» — когда казённый раж сильнее народной традиции: власти запретили Бакшевскую Масленицу

Утро начиналось как будто по-праздничному: горячий чай в термосе, русские народные костюмы, электричка из Москвы, в которой звучали живые частушки и гармошка. Люди ехали в подмосковный лес — не на митинг, не на политическую акцию, а на Масленицу. Ту самую, что вот уже сорок лет собирала семьи, детей, интеллигенцию, фестивальную публику — всех, кто хочет просто провести зиму, сжечь чучело, взяться за руки в хороводе, вспомнить, что мы — народ с корнями, с памятью, с культурой, которая живёт не только в учебниках, но и в сердцах.

Но лес встретил их не блинами, а оцеплением. Поляна, где должна была стоять снежная крепость, оказалась окружена ОМОНом. На лесных тропинках — наряды полиции. Люди в кокошниках и косоворотках, с детьми на руках, оказались в роли «нарушителей», хотя единственное, что они планировали, — это отпраздновать проводы зимы по старинному, неформальному, но глубоко народному сценарию.

И вот здесь начинается не просто абсурд — начинается системная трагедия, о которой нельзя молчать православному человеку, русскому гражданину, носителю традиции.

Традиция, рождённая снизу

Бакшевская Масленица — явление уникальное. Она не была создана по госзаказу, не финансировалась из бюджета, не входила в «дорожные карты» нацпроектов. Её организовали энтузиасты — реставраторы, волонтёры ВООПИиК, люди, которые своими руками спасали русские храмы и усадьбы, а в свободное время — возрождали живую фольклорную традицию.

Михаил Бакшевский, в честь которого назван праздник, и его единомышленники не писали петиций власти. Они просто делали дело: расчищали завалы вокруг памятников, а потом — строили снежную крепость, водили хороводы, жгли чучело. Не как ритуал неоязычества, не как идеологический вызов, а как культурный жест, как способ передать детям радость родной традиции.

И эта традиция прижилась. На праздник приезжали сотни, потом тысячи. Власти Сергиево-Посадского и Раменского округов направляли организаторам благодарственные письма, отмечая их вклад в «сохранение традиций русской культуры» и «воспитание патриотизма».

Казалось бы — идеальный пример того самого «культурного строительства», о котором так часто говорят с высоких трибун: народ сам, снизу, без принуждения, возрождает то, что должно быть дорого каждому русскому человеку. Тот самый пример патриотизма «снизу», возврата и укрепления традиционных ценностей, о котором царь и бояре вещают круглосуточно…

Но в 2026 году всё изменилось. Не потому, что праздник стал политическим. Не потому, что появились экстремистские лозунги или неоязыческие ритуалы. Напротив: организаторы заранее, добровольно, исключили из программы всё, что могло вызвать вопросы. Запрет на алкоголь, запрет на политику, акцент на семейный, фольклорный, мирный формат. И даже когда администрация Истры намекнула на «нежелательность» проведения, организаторы без сопротивления переехали на другую поляну — лишь бы сохранить праздник.

А в этом году — вдруг «не согласовано». Причина? «Отсутствие инфраструктуры», «нет подъездных путей для спецслужб». Но как только потребовалось разогнать людей — подъездные пути нашлись. ОМОН прибыл. Автозаки — тоже. Лес, в который по закону может войти любой гражданин, превратился в зону оцепления. Люди в народных костюмах — в «нарушителей». Хоровод — в «несанкционированное собрание».

Закон и беззаконие

Здесь важно сказать прямо: с юридической точки зрения действия местных властей не просто спорны — они противоречат федеральному законодательству. Федеральный закон № 54-ФЗ «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях» чётко определяет, какие мероприятия подлежат регулированию.

Бакшевская Масленица — не митинг, не шествие, не пикет. Это рекреационная деятельность, культурно-бытовое мероприятие, добровольное собрание граждан в месте общего пользования — в лесу. Как справедливо отметили организаторы, привлечение участников к ответственности по ст. 20.2 КоАП в данном случае может квалифицироваться как превышение должностных полномочий по ст. 286 УК РФ.

Но дело не только в букве закона. Дело в духе. В том, как чиновник воспринимает народ. Если для администрации люди в народных костюмах — это «угроза», а хоровод — «несанкционированная активность», то мы имеем дело не с ошибкой, а с мировоззренческим разрывом.

Маски сброшены: российский чиновник видит в гражданине не носителя традиции, не субъекта культуры, а объект контроля. Народ для него — не источник легитимности, а потенциальный нарушитель. И это — не частная позиция отдельного служащего. Это симптом системной болезни.

От Масленицы — к доверию

Почему это важно именно сейчас? Потому что доверие народа к власти строится не на парадах и не на лозунгах. Оно строится на мелочах. На том, разрешат ли людям сжечь чучело в лесу. На том, спросят ли мнение граждан перед тем, как принять решение, затрагивающее их жизнь. На том, увидит ли чиновник в народном празднике не угрозу, а ценность.

Сегодня мы наблюдаем тревожную тенденцию: решения, затрагивающие жизнь миллионов, принимаются без общественного обсуждения. Будь то ограничение доступа к информационным ресурсам, будь то вопросы, связанные с особым периодом в жизни страны. Народ ставят перед фактом. А потом удивляются: почему падает доверие? Почему люди чувствуют отчуждение?

Когда районная администрация в одиночку решает, что можно, а что нельзя русскому человеку в русском лесу — это не просто бюрократический произвол. Это сигнал: ваша традиция, ваша радость, ваша память нами не утверждены, никаких инструкций по этому поводу из центра нет, никто вас сюда не звал, «Единая Россия» о мероприятии не сообщала.

Приоритет — контроль. Приоритет — формальное соблюдение инструкций, даже если они противоречат здравому смыслу и закону.

Культурное строительство или культурное уничтожение?

Православному человеку особенно больно видеть, как под видом «порядка» уничтожается то, что веками формировало русский характер. Масленица — не языческий ритуал, как пытаются представить некоторые. Это народная традиция, которая, да, имеет дохристианские корни, но за столетия органично вписалась в православный календарь как неделя перед Великим постом, время примирения, прощения, подготовки к духовному подвигу. Запрещая народное празднование, мы не защищаем веру — мы отталкиваем людей от культуры, в которой эта вера укоренена.

Александр Храмов, чьи заметки легли в основу этого материала, верно заметил: когда политика запрещена, остаётся культурное строительство. Люди интуитивно ищут пути сохранения идентичности — через костюм, через песню, через обряд. И если даже эти, казалось бы, аполитичные формы самоорганизации блокируются — то что остаётся? Отчуждение. Апатия. Ощущение, что ты в своей стране — чужой.

О цене молчания

Закрывают Музей ГУЛАГа? «Зачем он теперь, если скоро всё увидим своими глазами?» — горько иронизирует Храмов. Блокируют Телеграм? «Народ не спрашивали». Разгоняют Масленицу? «Так надо для порядка, нам «наверху» видней».

Но порядок, построенный на страхе, а не на доверии, — хрупкий. Традиция, которую не берегут, — умирает. Народ, которого не слышат, — замыкается.

Бакшевская Масленица — это не просто праздник в лесу. Это лакмусовая бумажка. Тест на то, способна ли современная российская государственность увидеть в народной традиции не угрозу, а опору. Не объект контроля, а источник силы.

Если ответ будет отрицательным — мы рискуем проснуться в той самой антиутопии, о которой пишет Храмов. Где ОМОН ловит людей в народных костюмах. Где чучело Масленицы страшнее политической листовки. Где лес, который всегда был местом свободы, становится зоной особого контроля.

Но пока ещё не поздно. Пока ещё можно услышать друг друга. Чиновнику — народ. Православному человеку — носителя традиции. Государству — тому, ради чего оно, собственно, и существует: не для контроля, а для служения.

Масленица прошла. Наступает Великий пост. Время тишины, покаяния, внутренней работы. Может быть, именно в этой тишине стоит задать себе вопрос: а не слишком ли громко звучит в наших кабинетах казённый раж? И не пора ли прислушаться к тихому, но настойчивому голосу народной памяти — который звучит не в протоколах, а в хороводе, не в отчётах, а в песне, не в приказах, а в традиции, которую нельзя согласовать — можно только сберечь.