Телеграм, «список Эпштейна» и генералы, которых уже приговорили — об этом говорили на заседании «Клуба улицы Правды»

То, что происходит сегодня в информационном пространстве России, не поддается простому описанию. С одной стороны — технические сбои в работе мессенджеров, административный нажим на студентов, паника на валютном рынке. С другой — публикация архивов Джеффри Эпштейна, слухи о перестановках в силовых структурах, нервная дрожь в кругах, которые привыкли считать себя элитой. Можно ли связать эти явления воедино? Или это просто шум, неизбежный в эпоху турбулентности? Это «Клуб улица Правды» поставил в повестку своего обсуждения.

Константин Антонов, доктор социологических наук, медиаэксперт подходит к вопросу фундаментально. Он возвращает нас к истокам — к ленинской теории партии, к спорам Плеханова и Ленина об агитации и пропаганде, к опыту «Искры». Возникает вопрос: какая связь между «Искрой» и Telegram? По мнению, социолога, связь прямая — оба проекта решали однородные управленческие задачи. Правда, большевистская газета принудительно, а современная информационная платформа делает это, благодаря имманентным свойствам.

И вот этого не понимают нынешние управленцы, которые в лучшем случае, знакомы с какими-то приемами PR и электоральных технологий, а иначе в управленческом «классе» не случилась бы утрата понимания того, что такое пропаганда и агитация, подмена их пустышками вроде «информационной политики» и «паблик рилейшнз» лишает государство важнейшего инструмента управления. И на этом фоне Телеграм совершает чудо: стихийно, без плана и бюджета, он выполняет функцию, которую раньше выполняла партийная печать — становится «лесами», вокруг которых вырастает сообщество.

Михаил Хазин, известный экономист, автор нашумевших работ о кризисе капитализма, смотрит на психологию элит. Он объясняет панику последних дней не курсом рубля и не санкциями, а фундаментальным ужасом людей, которые вдруг осознали себя «расходным материалом». Список Эпштейна стал для них зеркалом, в котором они увидели не партнеров Запада, а шантажируемых холопов, чьи миллиарды не купят им безопасности.

Дмитрий Роде, ректор Института Русской Политической Культуры, историк, человек с репутацией жесткого политтехнолога и знатока закулисных игр, переводит разговор в плоскость военной разведки. Для него информационная война — это не метафора, а реальность со штабами, командующими, бойцами и потерями. И в этой войне есть диверсанты — генералы, которые «первыми добежали до кабинета президента», чтобы убедить его заблокировать Телеграм, работая тем самым на тех, кто уже «приговорил их к расстрелу».

Три взгляда. Три глубины. Одна реальность.

Константин Антонов: «Искра», Телеграм и утраченное искусство пропаганды

Константин Антонов начинает издалека. Он говорит о языке, о категориях, о том, что точность терминов — это не академический педантизм, а условие выживания. И первое, что он фиксирует, — это катастрофическая девальвация понятий.

«Сегодня пропаганда и агитация подменяются беспредметным словосочетанием «информационная политика», — говорит Антонов. Остановимся на этом подробно.

Слово «агитация» происходит от латинского agitatio — приведение в движение. Агитация — это всегда призыв к конкретному действию. «Вступай в партию!», «Иди на завод!», «Защищай Родину!». Это работа с эмоциями, с волей, с непосредственным побуждением.

«Пропаганда» — от латинского propaganda, «подлежащая распространению». Исторически термин восходит к католической «Конгрегации распространения веры». Пропаганда — это распространение системы ценностей, мировоззрения, идеологии. Она отвечает не на вопрос «что делать?», а на вопрос «почему это правильно?», «в каком мире мы живем?», «кто мы такие?».

И вот эти два мощнейших инструмента, веками оттачиваемых человечеством, сегодня заменяются пустым словосочетанием «информационная политика». Что это такое? Это язык менеджеров, язык отчетов и презентаций. Это управление потоками данных. Это дозирование новостей. В этом термине нет субъекта — того, кто зовет, и нет объекта — того, кого зовут. Есть только «контент» и «потребитель», «каналы коммуникации» и «целевые аудитории».

«Это подмена, — настаивает Антонов. — Информационная политика — это нечто среднее между PR и администрированием. Но пропаганда и агитация — это нечто совершенно иное».

Уроки истории: Ленин, Плеханов и рождение новой тактики

Чтобы объяснить, о какой именно глубине идет речь, Антонов обращается к классике — к истории становления российской социал-демократии, к спорам между Лениным и Плехановым, к опыту газеты «Искра».

Пропаганда и агитация в ленинском понимании — это сильнейший, мощнейший механизм государственного управления, и им нужно владеть, этому нужно учиться». Он был в свое время Лениным детально разработан, доведен до совершенства, превратив редакции партийных газет в строительные леса, вокруг которых формировались отряды тысяч распространителей, рабкоров, пропагандистов о и агитаторов — костяк мотивированных и верных революции бойцов партии.

«Ленинская «Искра» стала лесами, вокруг которых создалась партия, — напоминает Антонов. — Вокруг партии создалось революционное движение. Партия сплотила массы, повела их на революцию. На основе партии создался государственный аппарат, государство».

Это каскадный эффект, который запускается правильно организованной пропагандистско-агитационной работой. «Искра» была не просто газетой. Она была организационным центром, каркасом, на котором выросла политическая сила, способная взять власть.

И здесь Антонов делает важнейший историко-теоретический экскурс. Он напоминает о знаменитом споре Ленина с Плехановым. Для Плеханова агитация и пропаганда были тесно связаны с просвещением. Для Ленина это был вопрос тактики, вопрос организации.

Ленин предложил то, что сегодня назвали бы таргетированием аудитории. Он впервые в истории политической мысли сформулировал принцип: разные социальные слои требуют разного подхода. Рабочим — одно, крестьянам — другое, интеллигенции — третье. Агитация должна быть конкретной, понятной, привязанной к насущным нуждам. Пропаганда — системной, теоретически обоснованной, последовательной.

«Он учитывал разные уровни, — подчеркивает Антонов. — Впервые появляется то, что мы сейчас называем таргетированием аудитории. Системный, научный подход к работе с массами».

Это был прорыв. Пропагандистско-агитационная работа перестала быть просветительством и стала точной инженерией. Она учитывала психологию, социальное положение, текущие запросы разных групп. Она была нацелена не на абстрактное «просвещение», а на конкретное действие и на формирование долгосрочной лояльности.

Деградация: от науки к PR

И вот теперь Антонов проводит линию от этого великого прошлого к убогому настоящему.

«А сейчас все сводится к банальной паблик рилейшнз», — констатирует он с горечью.

PR — это работа с репутацией, с имиджем, с краткосрочными кампаниями. Это важно, это нужно. Но это не замена пропаганде и агитации, как научно организованной, системной, рутинной деятельности, объединяющей разные государственные структуры, реализуемой через разные формы и форматы… PR работает здесь и сейчас. Пропаганда работает на горизонте поколений. PR обслуживает интересы корпорации или персоны. Пропаганда формирует идентичность нации.

Когда государство перестает заниматься системной пропагандистско-агитационной работой и заменяет ее «информационной политикой» и PR-акциями, оно теряет связь с обществом. Оно перестает понимать, что происходит в головах людей. Оно начинает говорить на языке, который людям безразличен.

По Ленину политическая и хозяйственная деятельность едины. А сегодня PR – это всего лишь сервис фрагментированных хозяйственных или политических проектов.

«Информационная политика» не зовет, не убеждает, не воспитывает. Она информирует. А информирование в эпоху информационного перенасыщения — это просто шум. Люди тонут в этом шуме и ищут тихие гавани, где с ними говорят по-человечески, где им объясняют смыслы, где их призывают к действию.

«Телеграм» как новая «Искра»: стихийное чудо

И вот здесь, в пустоте, образовавшейся после ухода государства из пропаганды, возникает «Телеграм». Антонов проводит прямую параллель с «Искрой».

«Телеграм — это феномен, — говорит он. — Это техническая платформа. Это способ. Но это и среда — множество самостоятельных редакций, каждая из которых имеет своих поклонников, формирует и производит смыслы и содержание».

В советское время была, условно говоря, газета «Правда», и она была рупором партии. Партия через газету вела пропаганду и агитацию. В постсоветское время доминировало телевидение — монолог, обращенный к миллионам, но не предполагающий диалога.

«Телеграм» изменил саму природу коммуникации. «Читатель имеет возможность состоять в нескольких группах, подбирать их по своему усмотрению и становиться неформальным, символическим членом разных сообществ», — объясняет Антонов.

Это принципиально новая ситуация. Человек больше не привязан к одному источнику. Он собирает свою личную медийную вселенную из кусочков: военкоры, экономисты, юмористы, районные паблики, каналы взаимопомощи. Он одновременно и читатель, и участник, и распространитель.

И в этой стихийной, никем не управляемой среде происходит то, что Антонов называет чудом.

«За годы СВО Телеграм совершил чудо, — говорит он. — Он сформировал сообщество — определённый сегмент гражданского общества, активных, лояльных граждан». Он собрал не просто многомиллионную аудиторию, а сформировал сеть солидарности.

Это сообщество не создавалось по указке сверху. Его не строили политтехнологи. Оно выросло само, как трава сквозь асфальт, на потребности людей в осмыслении происходящего и в стремлении к поиску единомышленников.

Огромная масса пользователей «русского» Телеграма — лоялисты. Они за власть, они за страну. Но они сохранили способность думать, обсуждать, критиковать и поддерживать. Это та самая «неформальная солидарность», о которой писали классики социологии. И она возникла не благодаря, а во многом вопреки официальным управленческим структурам.

«Телеграм фактически как современная платформа осуществил уже все те чудеса, о которых мы говорим», — резюмирует Антонов. Он стал тем, чем была «Искра» для революционеров — лесами, на которых вырастает сообщество. Только если вокруг «Искры» сознательно и планомерно строилась партия, то вокруг Телеграма сообщество выросло спонтанно, из живой потребности в общении и понимании.

Атака на солидарность: операция прикрытия

И вот теперь, когда это чудо свершилось, когда сложилось живое, деятельное, лояльное сообщество, по нему наносится удар.

«Запрет Телеграм — это удар по выработанной солидарности, — говорит Антонов с нажимом. — Удар наносится именно по этому лоялистскому сообществу».

Он отвергает версию о технической необходимости или борьбе с терроризмом. С террористами можно бороться точечно. С врагами — блокировать конкретные каналы. Но здесь речь идет об ударе по платформе в целом, по самой среде общения.

И этот удар, по мнению Антонова, готовился не спонтанно. Это спланированная операция, и он реконструирует ее сценарий с хронологической точностью.

«Это продуманная, хорошо организованная операция, — утверждает Антонов. — Два месяца до этого молодёжь силком загоняли в МАХ. Им говорили: не допустим до сессии, если не скачаете, прекрасно понимая, что это вызовет протест».

Вдумаемся в эту фразу: «прекрасно понимая, что это вызовет протест». Если бы задачей было внедрение «МАХа» как полезного инструмента, следовало бы действовать мягко, убеждением, бонусами. Но организаторы выбрали максимально жесткий, административный метод — угрозу недопуска к сессии. Почему?

«Они именно что хотели вызвать протест, — настаивает Антонов. — Им нужно было, чтобы молодёжь возненавидела этот самый МАХ. Чтобы сложилось стойкое негативное отношение».

Это классическая провокация: создать проблему, чтобы потом героически ее решать. Сначала у молодежи формируют ненависть к отечественной платформе. А когда ненависть сформирована, когда студенты и молодые специалисты уже окрестили «МАХ» «принудиловкой» и «цифровым концлагерем», начинается вторая фаза.

«После того, как у молодёжи сформировали такое негативное отношение к МАХ, пошёл накат на Телеграм», — констатирует Антонов.

Логика безупречна в своей циничности. Теперь власть (или те, кто прикрывается ее именем) может сказать: «Мы предлагали вам прекрасную, безопасную, отечественную платформу. Мы пытались сделать как лучше. Но вы, под влиянием деструктивных элементов, ее отвергли. Вы не захотели по-хорошему. Значит, мы вынуждены по-плохому: ограничить ту среду, где вас развращают, чтобы защитить вас от самих себя».

Таким образом, жертвами этой операции становятся не враги, а свои. Те самые лояльные, активные граждане, которых Телеграм объединил в сообщество. Те, кто мог бы стать опорой государства в трудную минуту, оказываются под ударом.

Вопрос без ответа

Кто же архитектор этой операции? Антонов оставляет вопрос открытым. Он социолог, он описывает механизмы и последствия, а не занимается оперативной разведкой. Но он задает систему координат, в которой этот вопрос обретает смысл.

Если государство утратило искусство пропаганды и агитации, если оно заменило живую работу с массами на «информационную политику», если оно перестало быть субъектом, говорящим с народом на языке смыслов, то освободившееся место занимают другие. Те, у кого есть свои интересы, свои платформы, свои бюджеты.

И тогда удар по Телеграму — это не борьба с хаосом, а попытка одних игроков (тех, кто контролирует «МАХ» и «ВК») перекрыть кислород другим, используя государственный ресурс и прикрываясь лозунгами безопасности. А заодно — уничтожить ту самую стихийную солидарность, которая не поддается администрированию и не встраивается в вертикаль.

Для Антонова трагедия ситуации в том, что государство, забывшее уроки истории, не понимает ценности этого стихийно возникшего сообщества. Оно не видит в нем союзника. Оно видит в нем проблему, которую нужно либо поставить под контроль, либо уничтожить. И выбирает уничтожение.

Михаил Хазин: Психология паники, или Почему список Эпштейна страшнее дефолта

Если Антонов говорит об обществе и о методах управления им, то Михаил Хазин смотрит наверх — на тех, кто управляет, на элиту. И видит там состояние, которое не поддается экономическому анализу.

«Паника в последние несколько дней никак не связана с экономикой и даже с административным статусом этих людей», — отрезает Хазин.

Для него разговоры о курсе рубля, о бюджетном правиле, о нефтяных котировках — это ширма, которой прикрывают главное. Истинная причина паники лежит в области коллективного бессознательного, в той зоне, о которой не говорят вслух, но которая определяет поведение.

Родовое проклятие приватизации

Хазин напоминает о фундаментальном факте, который принято замалчивать в приличном обществе, но который живет в подкорке каждого крупного российского собственника.

«Они все в глубине души знают точно, что российское общество легитимности приватизации не признало», — говорит Хазин.

Это знание — как родовое проклятие. Любой олигарх, любой крупный бизнесмен, даже самый патриотичный, даже жертвующий миллиарды на храмы и больницы, в глубине души понимает: его заводы, его нефть, его трубы достались ему не по праву таланта или многовекового наследия, а в результате исторической катастрофы девяностых, когда общенародная собственность была поделена между своими. И никакой закон, никакая конституция этого чувства не отменяет.

Право собственности в России не имеет той сакральной легитимности, как в странах с многовековой историей буржуазных революций. Оно держится не на «священном праве частной собственности», а исключительно на политической воле и силе штыков. И элиты это знают.

Западная страховка и ее крушение

Но долгие годы у них была страховка. Был «запасной аэродром». Хазин описывает этот психологический механизм предельно четко.

«Они были убеждены, что в случае чего они улетят к своим счетам, виллам и яхтам», — говорит он.

Существовала вера в западный зонтик. Запад признал их права, когда включил Россию в глобальную долларовую систему. Он принял их капиталы, купил их активы, поселил их в свои резиденции. Сложилась негласная сделка: вы вывозите деньги и сохраняете лояльность, мы обеспечиваем вам убежище и легитимность.

«И всей институциональной структуры, созданной на приватизации, не может быть, если Россия выходит из мировой долларовой системы, где её признали», — объясняет Хазин.

Как только Россия становится враждебной юрисдикцией, как только запускаются механизмы дедолларизации и импортозамещения, западное «признание» перестает работать как охранная грамота. Но это было бы полбеды. Случилось нечто гораздо более страшное.

Список Эпштейна: зеркало для элиты

Публикация архивов, связанных с делом Джеффри Эпштейна, стала для российских элит моментом истины. Хазин уделяет этому особое внимание.

«Несомненно, у нас есть люди, которые в этот список входят, но пока ещё не названы», — констатирует он.

Это не угроза и не разоблачение. Это констатация факта. Российские олигархи десятилетиями встраивались в западную тусовку, они были на всех вечеринках, они жертвовали на все фонды, они дружили со всеми нужными людьми. Естественно, их следы есть и в этих архивах. Они летали на тех же самолетах, бывали на тех же островах, участвовали в тех же схемах.

Но главное не в том, кто именно попал в список. Главное — в том, как этот список работает. Хазин объясняет механизм: список Эпштейна — это не судебный документ и не журналистское расследование. Это инструмент тотального контроля и шантажа. Это сигнал: «Мы знаем про вас всё. Мы знаем, с кем вы спали, кому платили, о чем договаривались. И в любой момент мы можем это обнародовать».

Для человека, который привык считать себя хозяином жизни, который верил, что деньги решают всё, такое осознание становится катастрофой.

«Они поняли главное — они расходный материал, — выносит вердикт Хазин. — И список Эпштейна показывает, что даже накопленные наворованные деньги не помогут».

Их миллиарды, их яхты, их виллы, их связи — всё это оказалось не защитой, а компроматом. Западные «партнеры» сольют их при первой необходимости, как только это станет политически выгодно. Россия, где народ не признает легитимности их состояний, не примет их с распространенными объятиями, если они вернутся. Они зависли в пустоте, между небом и землей, без страховки и без будущего.

Отсюда паника. Не экономическая — экзистенциальная. Люди, которые считали себя неуязвимыми, вдруг осознали себя смертными. И их метания, их попытки спастись любой ценой, их готовность договариваться с кем угодно — это и есть та самая турбулентность, которую мы наблюдаем.

Дмитрий Роде: Генеральский заговор и неизбежный трибунал

Дмитрий Роде, ректор Института Русской Политической Культуры, человек с репутацией знающего закулисье, переводит разговор в плоскость военных действий. Для него нет абстрактных социальных процессов и экономических абстракций — есть фронт, штабы, командующие, бойцы и диверсанты.

«Информационная война — это война, — чеканит он. — Нужен штаб. Нужны командующие. Нужны бойцы».

И потери на этом фронте не менее страшны, чем на обычном, просто они другие. «На этом фронте гибнут не люди, а сердца и умы, — говорит Роде. — Проиграть этот фронт — значит утратить доверие народа. Доверие потеряли — власть потеряли».

Эта максима — ключ к пониманию всего, что он говорит дальше. Доверие — это валюта власти. И все, что подрывает доверие, работает на поражение.

Природа доверия и диверсия

Роде формулирует главную задачу государственной пропаганды в ее высоком, стратегическом смысле — производство доверия. И доверие, по его глубокому убеждению, не создается запугиванием, не создается манипуляцией, не создается «информационной политикой». Оно возникает из простого и самого сложного одновременно — из чувства ценности.

«Доверие выстраивается как раз на том, что объединяет, — объясняет Роде. — Когда каждому скажут, что он ценен, тогда и будет доверие и любовь к этой власти. А если нет доверия, то власть утекает сквозь пальцы».

Если власть перестает транслировать человеку, что он ценен, если она общается с ним на языке приказов и отчетов, если она готова пожертвовать его интересами ради своих аппаратных игр, доверие исчезает. А без доверия власть превращается в голое насилие, которое не может держаться долго.

Исходя из этой логики, любые действия, которые подрывают доверие к власти, являются диверсией. И Роде прямо называет диверсантов.

Пятая колонна в погонах

«Надо честно сказать, что есть определённое звено в управлении, которое готовит поражение России и работает на Запад, — заявляет он. — Они давно куплены».

Роде не бросает слов на ветер. Он переходит к персоналиям, вернее, к ведомственной принадлежности. Речь идет о генералах. О высшем военном и околовоенном руководстве.

«У нас есть ряд генералов, которых там уже приговорили к расстрелу, — говорит Роде, и его слова звучат как объявление войны внутри элиты. — И в случае, если произойдёт государственный переворот и к власти придёт группа под руководством Навальной, которую уже «назначили» президентов и ее «премьер-министра» Гуриева, то этих генералов расстреляют или повесят».

Это заявление переводит дискуссию в иную плоскость. Речь уже не о политических предпочтениях, не о бизнес-интересах, не о коррупции. Речь о физическом выживании.

Роде утверждает, что на Западе уже составлены списки нежелательных лиц из числа российских силовиков. И если произойдет смена власти на прозападную, эти люди будут уничтожены физически — как «наследие режима». Часть генералитета, по версии Роде, это понимает и является убежденным государственником. Другая часть — либо куплена, либо надеется пересидеть, либо просто глупа. Но главная опасность исходит от тех, кто куплен и продолжает действовать, прикрываясь патриотической риторикой.

Кто замедлил Телеграм?

И здесь Роде дает свою версию событий вокруг Телеграма, напрямую стыкующуюся с версией Антонова о «продуманной операции», но добавляющую в нее конкретных врагов с именами и должностями.

«А замедлили Телеграм другие генералы, которые куплены», — утверждает Роде.

Он рисует сцену, достойную политического триллера: некие генералы (те самые, купленные) «первыми добежали до кабинета президента». Они использовали лояльность Верховного Главнокомандующего к вопросам безопасности, его законную озабоченность угрозами. Они принесли ему «техническую возможность» заблокировать Телеграм, представив это как меру защиты от врагов.

«Они убедили его в том, что сейчас появилась техническая возможность заблокировать Телеграм и надо это сделать, — пересказывает Роде их аргументы. — А народ — ничего, потерпит и в МАХ перейдёт».

Президенту, с этой точки зрения, продали фейк. Под видом заботы о национальной безопасности ему предложили решение, которое на самом деле работает на узкую группу интересов и, более того, играет на руку врагу.

И тут Роде задает вопросы, которые обычно остаются за рамками приличной аналитики, но которые, по его мнению, являются ключевыми для понимания происходящего.

«А кто контролирует МАХ и ВК?» — спрашивает он. И следом, наращивая напряжение: «Не много ли власти в одной семье? А кто контролирует эту семью?».

Эти вопросы — прямое указание на то, что за борьбой вокруг мессенджеров стоит жесткая конкурентная борьба между группировками внутри элиты. «МАХ» и «ВКонтакте» ассоциируются с определенными бизнес-структурами и властной политической группой. Телеграм, будучи независимой площадкой, не подконтрольной этим структурам, мешает монополизации информационного поля. Следовательно, его ослабление — это не победа над терроризмом и не борьба с дезинформацией, а победа в корпоративной войне, достигнутая с использованием государственного ресурса и, если верить Роде, обмана первого лица.

Генералы, которые «добежали до кабинета» и продали это решение, работают, сознательно или бессознательно, на тех, кто заинтересован в ослаблении внутреннего фронта. А ослабление внутреннего фронта — это и есть подготовка поражения.

Обращение к обреченным

И завершает Роде свою мысль прямым обращением к тем самым генералам, которые, возможно, читают его слова и думают, что их это не касается. Которые считают, что они вне схватки, что они просто выполняют приказы или занимаются бизнесом, или сохраняют нейтралитет.

«Наши генералы должны понять, что на самом деле происходит, потому что их всех приговорили к физическому уничтожению», — говорит Роде.

Он разрушает иллюзию нейтралитета. В случае победы прозападной группы, убежден он, трибунал будет всеобщим и скорым. Списки уже составлены. «Там» не будут разбираться, кто из генералов был «плохим», а кто «хорошим», кто куплен, а кто просто выполнял приказы. Они будут вешать и расстреливать всех, кто служил этому режиму, кто носил погоны, кто подписывал приказы.

Поэтому, с точки зрения Роде, любое действие, которое сегодня ослабляет фронт — будь то сознательное замедление Телеграма, разжигание паники на валютном рынке, слив компромата на патриотических деятелей или утечка чувствительной информации, — это не ошибка и не глупость. Это работа на ту самую группу, которая готовит генералам виселицу. Это диверсия, за которой стоит либо прямой интерес купленных, либо животный страх тех, кто уже сделал свою ставку и теперь любой ценой пытается увести страну с пути, который грозит им личным крахом.

Три взгляда. Три правды. Одна реальность.

Константин Антонов, доктор социологических наук, поднимает нас на теоретическую высоту. Он напоминает о забытом искусстве пропаганды и агитации, о ленинской «Искре», о системном, научном подходе к работе с массами. Он показывает, как деградация государственной мысли, подмена живой работы пустой «информационной политикой», привела к тому, что стихийно возникшая платформа — Телеграм — совершила чудо, создав сообщество лояльных, активных граждан. И теперь по этому сообществу наносится удар, замаскированный под заботу о безопасности. Удар по солидарности. Удар по своим.

Михаил Хазин, экономист, вскрывает анатомию паники наверху. Элиты, отягощенные родовым проклятием непризнанной приватизации, вдруг осознали себя «расходным материалом». Список Эпштейна стал для них зеркалом, в котором они увидели не партнеров Запада, а шантажируемых холопов. Отрезанные от запасного аэродрома и не принятые собственной страной, они мечутся и сеют панику, усугубляя кризис.

Дмитрий Роде, ректор Института Русской Политической Культуры, дает политическую проекцию. Он называет имена и структуры: генералы-предатели, купленная верхушка, клановые интересы, прикрывающиеся государственной необходимостью. Он предупреждает: тот, кто сегодня душит Телеграм, обманывая президента, работает на тех, кто завтра повесит генералов. Диверсия внутри системы — вот что стоит за техническими сбоями и административным нажимом.

Эти три правды не противоречат, а дополняют друг друга. Социолог говорит об обществе и о методах управления им. Экономист — о психологии элит и их страхах. Политтехнолог — о скрытой войне внутри аппарата, где ставки — жизнь и смерть.

И все трое сходятся в главном: страна переживает не рядовой кризис управления, а кризис доверия и идентичности. Главным полем боя стали не окопы и не заводы, а «сердца и умы». А главным оружием и главной мишенью — мессенджер, в котором эти сердца бились в унисон.

Вопрос, который остается без ответа, но висит в воздухе тяжелым грузом: сможет ли верховная власть, наученная горьким опытом истории, отличить друзей от врагов, отсечь «добежавших до кабинета» генералов от честных служак, вспомнить уроки Ленина и Плеханова о живой работе с массами — и не уничтожить собственную социальную базу ради призрачного контроля, обещанного ей теми, кто уже давно играет на чужом поле?

История дает шанс. Но она же и наказывает за забытые уроки.