Россию «перенастроили» на стагнацию и медленную смерть: надежды на бурный экономический рост испарились
В первые январские дни 2026 года, когда по государственным каналам звучали обещания президента о «новом уровне качественного, интенсивного развития», на прилавках магазинов молча подорожал хлеб, молоко и колбаса. Цены взлетели на 1,72 процента всего за девятнадцать дней — почти вдвое быстрее, чем в аналогичный период 2019 года, когда за первые 26 дней января инфляция составила лишь 1,03 процента. Этот контраст не случаен и не является технической деталью: 2019 год был годом относительной макроэкономической стабильности, без санкционных потрясений, без мобилизации ресурсов, без разрыва глобальных логистических цепочек. Тогда, при ключевой ставке 7,75 процента, инфляция оставалась умеренной. Сегодня, при ставке 16 процентов и жесточайшей кредитной политике, цены ускоряются рекордными темпами. Причина, как прямо признал Владимир Путин на первом в году совещании по экономическим вопросам, лежит не в «перегреве» потребительского спроса, а в «перенастройке налоговой системы, в частности, с повышением НДС».
Но за этой лаконичной формулировкой скрывается куда более тревожная реальность: страна, пережившая три года беспрецедентного санкционного давления и мобилизовавшая ресурсы для обеспечения своей безопасности, добровольно избрала путь экономического самоограничения, где каждый процент роста ВВП превращается в предмет гордости, а рекордные 67 триллионов рублей сбережений населения лежат мертвым грузом на банковских депозитах, не находя пути в реальный сектор экономики.
Прогнозы, которые говорят о стагнации, а не о росте
Аналитическое кредитное рейтинговое агентство (АКРА), одно из ведущих независимых рейтинговых учреждений России, в своем прогнозе на 2026–2028 годы рисует картину, которую трудно назвать оптимистичной даже при самом благосклонном взгляде.
Рост ВВП в 2025 году составил скромные 0,8 процента, в 2026 году ожидается колебание в диапазоне 0,8–1,4 процента, а к 2027 году экономика едва ли восстановит темпы до 1–1,5 процента.
Для сравнения: по оценкам Международного валютного фонда, среднемировой рост ВВП в 2027 году составит около 3,2 процента. Разрыв очевиден и системен — он не случаен, а является прямым следствием избранной экономической политики. Когда экономика растет чуть быстрее темпов естественной убыли населения, о каком качественном скачке, о каком «интенсивном развитии» может идти речь? Это не прогноз бурного развития. Это прогноз вялотекущей стагнации, консервации существующего положения под прикрытием макроэкономической стабильности.
Как констатировал сам Путин, замедление 2025 года было «ожидаемым и рукотворным», вызванным «целенаправленными действиями по снижению инфляции». Но когда глава государства говорит о рукотворности, он, вероятно, имеет в виду осознанный выбор в пользу краткосрочной стабильности. Его критики видят в этом не стратегию, а капитуляцию перед догмами, которые даже их создатели уже признали устаревшими.
Налоговый удар: как повышение НДС запустило инфляционную спираль
С 1 января 2026 года вступил в силу закон, кардинально изменивший налоговую реальность для миллионов предприятий. НДС был повышен с 20 до 22 процентов для организаций на общей системе налогообложения, а круг плательщиков этого налога расширен до всех предприятий с выручкой свыше 20 миллионов рублей в год — включая тех, кто ранее работал на упрощенной системе.
Минфин рассчитывал получить от этих мер дополнительные 2,3 триллиона рублей в бюджет, но цена оказалась непомерной. По данным Росстата, с 1 по 19 января рост потребительских цен составил 1,72 процента, а годовая инфляция ускорилась с 6,27 до 6,47 процента. Инфляция за период с 13 по 19 января достигла 0,45 процента неделя к неделе — показатель, который в условиях «нормальной» экономики вызвал бы тревогу регуляторов.
Депутат Госдумы, экономист Оксана Дмитриева не скрывает горечи при анализе этих решений.
«Совокупность повышения налогов — налога на прибыль с 2025 года, НДС с 2026 года и изменение системы налогообложения малого бизнеса — приводит к росту инфляции и подавляет экономический курс», — заявляет она в своем публичном выступлении.
По ее словам, повышение НДС до 22 процентов для общего режима налогообложения и введение обязательной уплаты этого налога для всех предприятий с выручкой свыше 20 миллионов рублей нанесут России «тяжелейший урон».
И цифры подтверждают ее опасения: малый бизнес массово уходит в тень. Объем наличной денежной массы в декабре 2025 года вырос на рекордные за одиннадцать лет 836,3 миллиарда рублей, а за весь год — на один триллион рублей, что в пять раз превышает аналогичный показатель 2024 года. Для сравнения: в декабре 2024 года отток в наличность составил 665,2 миллиарда рублей, в декабре 2023 года — 408,8 миллиарда.
«Более 80 процентов этого оттока пришлось на конец года, — поясняет Дмитриева. — Предприниматели сознательно занижали свою выручку, чтобы не пересечь порог в 20 миллионов и избежать перехода на общую систему налогообложения. Сомнительные 200 миллиардов дополнительных доходов в федеральный бюджет не могут компенсировать потери в экономическом росте, повышение инфляции, рост теневого оборота и наличного обращения со всеми специфическими последствиями такой ситуации».
Она допускает, что речь может идти о попытках властей вернуться к росту экономики после ее спада, но подчеркивает:
«В идеале, как можно быстрее возвращаться назад к 60 миллионам рублей без НДС. Сомнительные 200 миллиардов дополнительных доходов в федеральный бюджет не могут компенсировать потери в экономическом росте».
При этом финансовые власти, по ее мнению, «попали в колею, из которой они не могут уже выбраться» — об этом свидетельствует даже такая чудовищная инициатива, как предложение министра финансов Антона Силуанова легализовать онлайн-казино для пополнения бюджета.
Парадокс накоплений: 67 триллионов рублей, которые не работают на экономику
Параллельно с фискальным ужесточением разворачивается еще один парадокс российской экономики. На 1 января 2026 года объем средств населения в банках достиг рекордных 67 триллионов рублей — исторического максимума за всю историю наблюдений с 2012 года. За один только декабрь 2025 года сбережения выросли на 3,6 триллиона рублей, или на 5,6 процента, а за весь год прибавка составила 9,5 триллиона при росте на 16,2 процента. Эти цифры впечатляют, но за ними скрывается трагедия: гигантский финансовый ресурс, способный стать драйвером инвестиций и модернизации, остается замороженным на депозитах. Из 67 триллионов рублей 46,23 триллиона приходятся на срочные вклады, 19,64 триллиона — на текущие счета.
Но почему эти деньги не идут в экономику? Ответ лежит в системном провале государственной политики. Банки, привлекая вклады под 14 процентов годовых, предоставляет бизнесу кредиты под 20 процентов и более. А это сразу же увеличивает себестоимость продукции, которую рынко по высоким ценам никогда не переварит.
Фондовый рынок для большинства граждан воспринимается как казино, а не как инструмент финансирования предприятий. Государство же не создало понятных, защищенных и привлекательных каналов для направления этих средств в реальный сектор.
«Правительство даже не думает их использовать, — утверждает экономист Николай Мальцев. — И просто не знает механизмы перевода накоплений граждан в инвестиции. А может быть, и нет такой задачи. А задача — удушить экономику».
Инвестиции в основной капитал, ключевой показатель реального сектора, демонстрируют вялую динамику: за первые девять месяцев 2025 года их рост составил лишь 0,5 процента в реальном выражении, а в третьем квартале наблюдалось падение на 3,1 процента. Между рекордными сбережениями и инвестиционной активностью зияет пропасть, которую государство не только не преодолевает, но и сознательно расширяет политикой высоких ключевых ставок.
Центробанк и «денежный голод»: когда лекарство убивает пациента
Центральный банк под руководством Эльвиры Набиуллиной сохраняет курс на жесткую денежно-кредитную политику, обещая удерживать ключевую ставку в диапазоне 13–15 процентов на протяжении всего 2026 года.
Рынок ожидал снижения ключевой ставки минимум на два, а то и на три-четыре процентных пункта — этого было бы недостаточно для спасения экономики, но дало бы хоть какую-то передышку бизнесу. Результат оказался шокирующе разочаровывающим: снижение составило лишь один пункт — до 16 процентов.
«Это означает продолжение всех разрушительных тенденций — от спада во многих отраслях промышленности до возможного перехода в следующем году к импорту зерна — вслед за начавшимся в прошлом году импортом картофеля», — предупреждает депутат Госдумы, экономист Михаил Делягин.
Его прогнозы подтверждаются статистикой Росстата: сельхозмашиностроение в 2025 году сократило выпуск на четверть, а обрабатывающие производства за исключением оборонно-промышленного комплекса демонстрируют устойчивый спад.
Стоимость кредитов для бизнеса остается запредельной: даже при снижении ставки до 13–15 процентов реальная стоимость заимствований с учетом инфляции превышает 20 процентов годовых.
Это делает невыгодными долгосрочные инвестиционные проекты в машиностроении, сельском хозяйстве, переработке. Потребительский спрос, поддерживаемый лишь госрасходами на оборонку, не может стать драйвером роста для всей экономики.
Делягин указывает на фундаментальное противоречие современной политики:
«Подавление экономики обеспечило бюджетный дефицит под 10 триллионов рублей: он безопасен для экономики, но одичалые либеральные бухгалтеры этого не понимают и будут беспощадно резать расходы». По его мнению, корень зла — в отказе либералов, «служащих финансовым спекулянтам», от необходимого на нашем уровне зрелости ограничения финансовых спекуляций. «Без этого развитие невозможно: все деньги будут уходить из реального сектора на валютный рынок и в криптовалюты, а развиваться сможет лишь криминал», — констатирует он.
Инфляция издержек против монетарной борьбы: стагфляционная ловушка
Особую остроту ситуации придает тот факт, что природа нынешней инфляции в России — немонетарная. Как отмечают и Дмитриева, и Делягин, и Хазин, инфляция сегодня вызвана не «перегревом» спроса и не избытком денег в экономике, а структурными шоками предложения: санкционными ограничениями, разрывом логистических цепочек, проблемами с оплатой за экспорт, дефицитом критического импорта и колоссальным перегревом в отдельно взятом оборонно-промышленном комплексе, который вытягивает на себя все ресурсы — рабочую силу, оборудование, комплектующие.
Повышение НДС — это классический инфляционный шок со стороны издержек: предприятия вынуждены перекладывать дополнительную налоговую нагрузку на цены. ЦБ же борется с этой инфляцией монетарными методами — высокой ключевой ставкой, — которые бьют не по корню проблемы, а по спросу и инвестициям.
В итоге получается замкнутый круг: производители перекладывают стоимость подорожавших кредитов на потребителя, что ускоряет инфляцию, а ЦБ в ответ еще больше повышает ставку, что еще сильнее душит бизнес.
«Получается замкнутый круг: ЦБ борется с инфляцией методом, который ее ускоряет», — прямо указывает Михаил Хазин.
Экономист раскрывает еще один аспект проблемы:
«Российская налоговая служба, по его словам, вообще не заинтересована в снижении цен, так как это уменьшит налоговые поступления. А антимонопольная служба ведет себя так, словно ее не существует».
Создается впечатление, что вся государственная машина настроена не на развитие, а на выжимание последних соков из реального сектора и граждан. В такой ситуации применение исключительно монетарных инструментов — жёсткая ключевая ставка и дорогие кредиты — бьёт не по корню инфляции, а по здоровым сегментам экономики.
Высокая стоимость заёмных средств душит инвестиции, останавливает проекты в реальном секторе, приводит к заморозке строительства и свёртыванию программ развития. Это уже не «переохлаждение», это полноценная заморозка не связанных с госзаказом отраслей.
Признание МВФ: когда даже кураторы отворачиваются от собственной догмы
Особую иронию ситуации придает тот факт, что сама идеологическая база нынешней монетарной политики подверглась пересмотру на Западе — у ее истоков.
В ноябре 2025 года Международный валютный фонд опубликовал сенсационный доклад, в котором признал ограниченность инфляционного таргетирования в условиях структурных шоков. Сравнительный анализ инфляционной динамики в семидесяти странах за период с 2019 по 2024 год показал: режим инфляционного таргетирования не обеспечил ожидаемых преимуществ, когда инфляция вызвана не «перегревом» экономики, а внешними факторами — войной, санкциями, разрывом логистических цепочек, дефицитом критического импорта.
Директор Центра экономических и финансовых исследований Института имени Гайдара Альберт Бахтизин обратил внимание на этот доклад:
«Его выводы однозначны: когда инфляция вызвана не «перегревом», а внешними шоками – войной, скачками цен на энергоносители, сбоями в логистике – ритуальные танцы с процентной ставкой бесполезны».
Доклад МВФ фактически ставит крест на эффективности политики, которую вот уже десятилетие с фанатичным упорством проводит председатель Центробанка России Эльвира Набиуллина и ее команда. И тут возникает простой и жесткий вопрос: а чем руководствуется глава ЦБ, продолжая душить российский бизнес и граждан запредельными кредитными ставками, если даже ее западные кураторы признали неэффективность такого подхода?
Здесь всего два возможных объяснения. Первая версия — догматизм и некомпетентность. Набиуллина и ее команда, воспитанные на учебниках Фридмана и лекциях МВФ, оказались неспособны к гибкому мышлению. Они видят мир через призму абстрактных моделей, где нет места живому народу, реальным предприятиям и внешним угрозам. Для них экономика — это уравнение, где надо сбалансировать инфляцию и процентную ставку. А то, что за этими цифрами стоят разоряющиеся фермеры, останавливающиеся заводы и нищающие семьи — их не волнует.
Вторая версия еще более тревожна — целенаправленное вредительство. Она предполагает, что действия Набиуллиной являются не ошибкой, а злонамеренной диверсией против экономического суверенитета России. Что если продолжение политики, признанной провальной даже на Западе, — это сознательная попытка ввергнуть страну в стагфляционный штопор, подорвать промышленный потенциал и усилить социальную напряженность? В любом случае, ее пребывание на посту председателя Центробанка становится смертельно опасным для будущего России.
Фискальная политика: как бюджетный дефицит превратился в оправдание для удушения экономики
Дефицит федерального бюджета в 2025 году составил 5,6 триллиона рублей, или 2,6 процента ВВП — показатель, который Минфин называет «умеренным» и «безопасным».
Однако этот дефицит не скакнул запредельно не за счет роста доходов от экономической активности, а ценой искусственного подавления деловой активности и повышения налоговой нагрузки.
В 2026 году дефицит планируется снизить до 1,6 процента ВВП, но путь к этому — не через стимулирование роста, а через дальнейшее фискальное ужесточение.
Как отмечает экс-министр финансов Михаил Задорнов, дополнительные поступления от налоговых изменений оцениваются в 3,2–3,5 триллиона рублей, но эти средства не пойдут на инвестиции в развитие, а будут направлены на покрытие текущих расходов и обслуживание государственного долга. По оценкам Оксаны Дмитриевой, расходы на обслуживание госдолга в 2026 году превысят совокупные расходы на здравоохранение и образование. Это не бюджет развития, а бюджет выживания, где каждая дополнительная копейка изымается из реального сектора для поддержания текущей финансовой стабильности.
«Повышение налогов в условиях стагнации — это порочный круг, — предупреждает Делягин. — Бизнес теряет и без того скудные средства для развития, что ведёт к дальнейшему сокращению налоговой базы. В итоге бюджет снова недополучает доходы, и правительство вынуждено изыскивать новые способы его наполнения, закручивая гайки ещё сильнее».
Этот порочный круг замыкается на малом и среднем бизнесе: резкий рост наличного оборота в конце 2025 года — это явный сигнал того, что предприниматели уходят в тень, дробятся, замораживают развитие, лишь бы не переходить в более тяжёлый налоговый режим. Получаемые с таким трудом 200–300 миллиардов рублей в бюджет — это мизерная сумма на фоне многотриллионных расходов, но гигантская проблема для самого жизнеспособного слоя экономики.
Производительность труда: обещания против реальности
Производительность труда, которую Путин назвал ключевым приоритетом для преодоления дефицита кадров, растет крайне медленно: за семь лет — всего на 8,2 процента, или в среднем на 1,1 процента в год. Минэкономразвития прогнозирует рост на 2,5 процента ежегодно в ближайшие годы, но эти цифры кажутся оптимистичными на фоне падения инвестиций и ухода квалифицированных кадров из реального сектора в госсектор и ОПК, где сегодня занято около четырех миллионов человек.
Без технологического обновления, без модернизации оборудования, без развития человеческого капитала рост производительности невозможен — а все эти факторы требуют именно тех инвестиций, которые сегодня блокируются высокой стоимостью денег и неопределенностью налоговой политики. Когда глава государства говорит о необходимости «повышения производительности труда» как приоритете, он, вероятно, имеет в виду абстрактную цель. Но без создания условий для инвестиций эта цель остается пустым лозунгом.
Почему власть упорно идет этим путем?
Почему же власть упорно идет этим путем, несмотря на критику экспертов, тревожную статистику и даже признание тупиковости подхода со стороны МВФ? Здесь действует несколько факторов одновременно.
Во-первых, идеологическая инерция: ключевые фигуры в Минфине и ЦБ воспитаны на учебниках монетаризма 1990–2000-х годов. Их картина мира проста и догматична: любая инфляция — зло, вызванное «лишними» деньгами; бюджет должен быть сбалансирован любой ценой; государство не должно «вмешиваться» в перераспределение финансовых потоков. Даже признание МВФ об ограниченности такого подхода в условиях шоков предложения, похоже, не поколебало их уверенности — они продолжают следовать букве учебников, игнорируя дух реальности.
Во-вторых, приоритет краткосрочной стабильности: для властей контроль над инфляцией (пусть и ценой стагнации) и наполнение бюджета (пусть и за счет повышения налогов) сегодня важнее, чем рискованные инвестиции в будущий рост. Это логика управления кризисом, а не логика развития. В условиях внешнего давления и санкций легче показать «стабильность» через низкую инфляцию и сбалансированный бюджет, чем брать на себя ответственность за рискованные инвестиции, которые могут не окупиться в краткосрочной перспективе.
В-третьих, отсутствие единого центра развития: оборонно-промышленный комплекс развивается по своим, мобилизационным законам, а остальная экономика — по либерально-монетаристским. Между ними нет эффективного перетока технологий и ресурсов. Деньги из бюджета идут в ОПК, а гражданский сектор должен выживать в условиях «здоровой конкуренции» и дорогих кредитов. Получается расколотая экономика: одна часть растет за счет госзаказа, другая — медленно увядает под гнетом налогов и дорогих денег.
Альтернатива, которая существует, но не применяется
Россия сегодня обладает всеми ресурсами для ускоренного развития: рекордными сбережениями населения, сырьевыми запасами, квалифицированной рабочей силой. Альтернативный путь, о котором говорят экономисты вроде Дмитриевой и Делягина, предполагает признание немонетарной природы инфляции и переход к политике развития. Этот путь включает:
Снижение ключевой ставки до уровня, стимулирующего инвестиции — не до нуля, а до разумных 7–9 процентов, что соответствовало бы реальной доходности проектов в реальном секторе.
Создание государственных или квазигосударственных механизмов «трансформации» накоплений граждан в долгосрочные кредиты для реального сектора под гарантии и целевые программы — например, специальные инвестиционные счета с льготным налогообложением для вложений в модернизацию предприятий.
Смена налоговой логики: не увеличивать нагрузку, а создавать стимулы для легализации, роста и технологического обновления бизнеса — возврат к порогу в 60 миллионов рублей для упрощенной системы без НДС, налоговые каникулы для модернизирующих производство предприятий.
Жесткое антимонопольное регулирование и борьба с инфляцией издержек, а не спроса — контроль над наценками в ключевых секторах: энергетике, логистике, розничной торговле.
Но этот путь требует смелости признать, что старые учебники не работают, и взять на себя ответственность за прямое управление экономическими процессами в интересах развития, а не просто финансовой стабильности. Пока что, судя по всему, такого выбора не сделано. Экономика балансирует между медленным увяданием и управляемой стагнацией, а надежды на бурное развитие действительно откладываются на неопределенный срок.
Когда глава государства называет замедление экономики «рукотворным», он, возможно, имеет в виду осознанный выбор в пользу краткосрочной стабильности. Но история не знает примеров, когда добровольный отказ от развития в условиях глобальной конкуренции заканчивался иначе, чем постепенная деградация экономического потенциала.
Рост на 1,5 процента — это не путь к «качественному, интенсивному развитию». Это медленное умирание экономики, замаскированное под мудрую макроэкономическую политику. И самое тревожное — даже те, кто прописал этот курс, уже получили сигнал от самих западных институтов о его тупиковости, но продолжают следовать ему, словно заколдованные собственными догмами.
Страна, способная мобилизоваться в условиях внешней угрозы, оказывается неспособной мобилизоваться для собственного развития — и это, пожалуй, самый горький парадокс современной российской экономической политики.
